Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×

Этот дневник - книга художника Анатолия Дмитриева о том, как развивалось неформальное искусство в СССР, в Ленинграде в конце 80-х годов. Книга "Русские сезоны в Стокгольме" была написана после трех поездок группы ленинградских художников в Стокгольм с выставками.
Этот дневник - память, к сожалению, книга не была опубликована при жизни художника, существует пока только в машинописном варианте, надеюсь, те, кто будет читать этот дневник, смогут многое узнать и понять о жизни творческих людей того времени.
Я надеюсь, что это произведение найдет своих читателей, жду ваших мыслей и коментариев

Иван Дмитриев


«Говорите, пишите обо мне всё, что угодно,
только фамилию печатайте правильно!»

Из телевизора.


«Только не обобщайте!
Прошу вас, не обобщайте…»

Отзыв критика.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:15 

В случае с Евгением, способности к сопротивлению у него не было никакой, и вдобавок, мы его бросили, правда , появилась София, поэтому излечение оказалось наиболее эффектным и быстрым.
Больной должен в своей болезни сначала созреть: должен помучаться, по- сопротивляться, и только тогда дойдёт, и сил сопротивляться больше не будет, когда смириться – только тогда пойдёт на поправку.
Шмагин после этой ночи укрепился в болезни – отыскав у Евгения запас лекарств – ел их горстями, наевшись, он спал; на вопрос о самочувствии, закусив православную бороду , отсылал непосредственно к бую.
До самого отъезда домой Шмагин жил как сомнамбула. Василий поставил диагноз Шмагину сразу: «Я сам неврастеник и другого неврастеника вижу как под рентгеновским аппаратом – насквозь! Крыша у Шмагина съехала от предчувствия денег и от страха, что денег не будет!»

Мне представляется, что Открытие Русских сезонов оказалось потрясением, так или иначе для всех, кто в них участвовал, включая Василия . И от пережитого шока каждый спасался по-своему.
Евгений закрылся в Русском космизме, и как на работу ходил по церквям. Шмагин предпочёл бегство в болезнь. Самым стойким показал себя Валентин Афанасьев, который спасался пивком.
Алкоголь - это особая тема! Для русского человека на западе – это не блажь: это лекарство, что бы не спятить от впечатлений и стрессов.
Марышев, Шмагин и орлов не пили. Первый из экономии, остальные по убеждению и остальные по убеждению и состоянию здоровья. Художественный свист и экономия – это спасение, поскольку мобилизует и отвлекают сознание.
Василий пьёт для куража и только шампанское – иногда «из горла». Если в этот момент на него посмотреть – сабли ему только не хватает горлышко с пробкой рубить. Депрессию же он снимает поэзией.
Евгений пьёт напоказ и может напиться, если ему удалось оказаться в центре внимания компании.
Виктор пьёт с желанием забвения, что бы крыша не съехала, что бы забыться, уснуть … Буссе и Гётте пьют с удовольствием и при случае много. Галочка убеждённый противник, но может напиться.
Я пью чтобы побыть дураком…
В своё время меня поразил Виталий Бианки своим признанием , которое я обнаружил в одном из посмертно опубликованных его дневников: «Трудно переоценить значение водки для нас, пишущих!» - признался любимый наш сказочник. Крамольное по тем временам заявление! Не глыбы же он, в самом деле ворочал! Сочинял себе истории из жизни птиц , муравьёв и мышей…
У великого русского философа Владимира Соловьёва была целая теория питья , из коей следовало, что дуракам пить вредно, умным же, напротив – очень даже полезно, - это тоже, в своё время меня удивило.
Кто-то черпает из питья артистизм, кто-то забвения. Необходимость соответствовать своему пониманию жизни стоит труда и усилий, и порождает усталость, которая может обернуться отчаянием и страхом.
Пьют в той мере , в кокой желаемое не соответствует действительному. Это вовсе не означает, что желание алкоголика так уж космичны – просто он разбит и бессилен , в то время как трезвенник сам себе определяет тот предел желаний, который он в состоянии достичь.
И только Валентин – классик, феномен – пьёт из принципа, постоянно и как «феномен» - непознаваем – его мотив невозможно постичь…

И всё же необходимо сказать, что был момент оживления в начале Русских сезонов, когда интересы столь разных его участников едва не совпали.
Дело было в том , что у Афанасьева созрела идея ряда работ и он нуждался в обнажённой натуре: переснимал, проецировал одним словом – творил, вписывал абстракцию в контур женского тела. Василий как менеджер, с оживлением ему помогал, но по материальным соображениям , живой натуры предоставить не смог, зато мёртвая нашлась у него в изобилии.
Журналы: «Плэйбой», «Пентхауз», «Хистлер», «Катс» - грудами лежали на разделившем мастерскую столе , в минуты отдыха, кто за пивком , кто за бульоном из кубиков, - все их листали , что бы отвлечься.
Специфика такого вида искусства, как мне представляется, в том , что женщина, фотографируясь для журнала, представляет себя всем , но когда ты его смотришь – отдаётся только тебе.
У Шмагина с Марышевым интерес был не столько художественным, сколько конкретным. Можно согласится , что порнография – это искусство. Сделана она, безусловно, по законам искусства: тут можно найти режиссуру, острый глаз профессионала - фотографа и артистизм у модели…
Это всё увлекает, а стало быть, - отвлекает от всего остального. Человека так устроен , что когда его мучает беспокойство – а Запад это фактор постоянного беспокойства – он инстинктивно стремится чем-то отвлечься.
Отвлечься, забыться, переменить обстановку – самый распространённый способ лечения . От неврастении больному прописывают путешествие и лучше, если по морю, - но только не такое как наше!
Короче: Шмагин с Марышевым собрались в путешествие на Остров любви. Василий им в этом всецело сочувствовал. В одном из журналов нашлось приложение: «Контакт» - оно ещё раз убедило , что на Западе всё сделано для людей, и удобства удовлетворения их интересов.

22:19 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:29 

Валентин набычился, но пожелания наши учёл и , выбрав момент, употребил его для интеллектуальной беседы. Огоньком сигареты в полумраке весеннего вечера, он начертил Вершины звезды символизировали философию, науку, искусство. Грани – этику, эстетику и гносеологию. В центре оказались схваченными такие понятия как свобода, закон, совершенство, истина, благо и красота…..
Всё это произошло так быстро, что логично и очень красиво – мы с Виктором только рты по-раскрыли…
- Красота – это акт воли в становлении Прекрасного! – созерцая произведенный эффект, заключил Валентин.

Он выждал паузу , после которой всё пошло привычным , своим чередом.
В самом разгаре событий, на конец , приехал Василий и привёз с собой из под Москвы художника Шмагина, который поселился вместе с Орловым. Его впечатлении от открытия Запада инее не удалось почти наблюдать, но слухи до меня доходили.
По старой дружбе Шмагин достался Евгению и ему пришлось с ним нянчится, поскольку, тот ещё дома был совершенно больной. Шмагин мог жить лишь на диете и потому не мог обходится без жены , вокруг него кто-то должен был непременно плясать, и он был невероятно капризен.

Однажды по телефону Евгений устало мне сообщил, что ночью не спал , а занимался со Шмагеным, который заболел тяжёлой депрессией и всю ночь кидался из окон. Был Вызван «Амбуланс» , который ехал пять с половиной часов, как в добром отечестве. В больнице потребовали карту страховки, потом, ультрасовременным методом, сделали анализ зрачка, поняли что перед ними спятивший иностранец и утратили к нему интерес.
Но ездили всё же не зря. Это был уже второй опыт лечения по открытии Русских Сезонов – можно было увидеть во всём этом систему.
Излечение – это процесс, его длительность пропорционально количеству втянутых в него людей, и способности сопротивлению болезни больного.

16:21 

Валентин развлекал нас речами, которые тоже впору назвать «Экзистенциями». Это был бесконечный поток из недр его опыта жизни в музыкальной богеме.
В антрактах он снисходил до замечаний по нашему творчеству – благо оно происходило у него на глазах. Выходило так, что мы с Виктором берём одни и те же красивые краски я только их порчу сильнее. Впрочем, душевно к нам расположенный, он неизменно наши картины хвалил, ругая при этом «экзистенции» Марышева. Заканчивал он всякий раз тем, что лучше наших картин есть только картины его самого, но нам не стоит за это на него обижаться, поскольку его картины – это картины всестороннего гения. Он был бескорыстен и уверен в своей гениальности, и не ждал от нас ответного восхищения.

Сигарета в его руке чертила в пространстве круг большого размера: « до чего же я умный мужик!» - говорил Валентин, обращаясь к себе. Он выдерживал паузу, как бы слушая эхо , и добавлял, чувствуя, что сказанного вряд ли достаточно:
- Гений! …Художник и музыкант – это редчайшее сочетание! .. А ещё и философ .. Да будет вам известно, я потомственный последователь Маха и Авенариуса! – Так продолжалось до конца Первого акта Русских Сезонов.
В конце, когда всё определилось и встало на своё место, и изменить уже было ничего невозможно, а у Валентина на сердце лежала обида – за водкой, купленной у Василия – Виктор сказал Валентину: - «Валюша, встань, подойди к зеркалу и посмотри на себя – ты же умный, красивый мужик! Ты из всех нас один в костюме и галстуке. Если их немножко почистить, погладить, а тебя охмелить и побрить, то можно посылать за границу посланником! Ты же универсальный гений: художник, музыкант и философ! И чем ты занимаешься здесь уже целый месяц? Ты сидишь, целыми днями принимаешь пивко и несёшь несусветную чушь, и ещё не разу не удостоил нас серьёзной беседой!»

На «чушь» Валентин сильно обиделся: - «Это не чушь – это правда жизни музыкального мира – что делать, если музыканты – пьющий и глупый народ, так им легче даётся музыкальное творчество!»
Он говорил, что в их обществе он интеллектуально страдает, а в нашем – отдыхает душой. Я перебил его, сказав. Что мы согласны – пусть отдыхает. Что до музыкантов, то о их глупости сокрушался ещё Лев Николаевич Толстой, но я представить себе не могу, что Лев Николаевич, когда отдыхал, украшал свою речь матом столь дивно, как Валентин Афанасьев, - подобный талант вырастает лишь в среде музыкальной!

17:03 

В представлении Евгения, я, должно быть, оказался достойным заменителем Василия Истратова. Надо думать, как христианин, он ждал милосердия, чтобы умереть, окружённым заботой.
Евгений обиделся и обида его была столь велика, что он выздоровел! Как я и предпологал: лавры целителя достались не мне. Евгения вылечила, астрально по телефону, София Содерхальм – сотрудник шведского центра трансмедитации, с которой он непрерывно находился в контакте. Кроме того, как в последствии выяснилось, у него с собой был изрядный запас всевозможных лекарств.
Вскоре, по выздоровлении, Гете нашёл Орлову квартиру, где он работал и спал – как мечтал.
Его опекала София – с ней он прогуливался по церквям и энергетическим центрам Стокгольма.
Из нашего поля зрения он незаметно исчез, при редких встречах отделывался какой-то банальностью, а после выставки у Гёте – и вовсе уехал.
Срок открытия выставки приближался, но не успели мы разобраться с Евгением , как получили новую эстафету: Василий слал Астафьева с Марышевым.
Гёте встречать гостей отказался, поскольку они не значились в плане его выставки в галереи «Терсеус» Пришлось нам с Виктором взять такси и сделать это самим.
Марышев был членом «Союза», но в плане скльптуры. В стилистике живописи он был свободен от цензуры и рисовал картины, которые называл «экзистенциями».
Виктор, после того как посмотрел у Буссе по «кабелю» фильм «Чужие» о борьбе землян и иными формами жизни, назвал картины Марышева «космошизофренией», - так что Марышев, уже изначально, имел право обидеться.
Учасник «Аспектов абстракционизма», Валентин Афанасьев, был мастером лирической, музыкальной абстракции. Вдвоём они представляли – Тандем антиподов – Волей судьбы.
Снаряжение их было ещё более впечатляющим, чем то, с каким мы приехали. Кроме того, что было у нас, у Асфанасьева была скрипка, с которой он не в силах был расстаться – из-за неё нас не хотели пускать на таможне: ему предложили её разобрать, что бы убедится , что это не Страдивари… Ещё у него был чемодан – память от пращуров – без замков, связанный бельевой верёвкой.
Всё имущество едва поместилось в такси, нам пришлось брать другое.
У Гётте уже была готова для них мастерская – через дверь – рядом с нашей. Прибыв, они тут же, без намёка на какой бы то ни было банкет, взялись за работу. Ателье из антагонизма перегородили столом, но слишком велика была разница темпераментов, чтобы это их примирило. Марышев – тощий и жилистый, жил на бульонных кубиках, привезённых из дома, В нём состоялся певец, поэтому с утра, с напевами на все голоса и мелодическими свистом, он принимался за работу, и создавал свои экзистенции день на пролёт.
В ночь, на работу, заступал Валентин. Днём он спасался от свиста у нас. Мы к Валентину привыкли настолько, что он стал неизбежной деталью нашего ателье: за круглым столом, под треугольным окном, за которым в заливе плыл Старый город в чёрном костюме, белой рубашке и галстуке, - нога на ногу, сидел Валентин, - весьдень принимая пивко.
Пиво – пенестое и шипучие , с пузырьком и иголочкой, в весело вс дымком открывающихся алюминивых баночках – с самого начала душевно его поразило! Полагаю, это была любовь с первого взгляда! И его не мало не трогало, что баночки были из ближайшего магазина, а значит, с ослабленным для здоровья градусом, - настоящее продовалось только в «Систембулагет» и стоило в двое дороже. Он кайфовал от «идеи пивка»!

23:18 


Я мигом представил себе как загасим котёл нашей фабрики… всё бросим…неизвестно как пронесём Евгения на паром, и будем баюкать его в то время , как в Ленинграде, от беспокойства, рыдают безутешные родственники. Тем более, что умирание - это спектакль , который каждый репетирует с детства и знает роль на зубок.
Главное в этом деле – эффектная поза, как держать себя в центре внимания, иначе теряется смысл представления, и ему не удастся навязать свою последнюю волю, и преподать всем незабвенный урок.
Всё вместе - это означало крушение!
Ещё я думал: а как бы повёл себя на нашем месте Василий Истратов?
Я объявил: Руководитель Русских сезонов Василий Истратов, уезжая , оставил меня своим заместителем и я принимаю решение. Поскольку положение сложилось критическое и под угрозой наше детище – Русский Сезон – Евгению предлагается выздороветь. Позволить ему такую роскошь, как умирать, со всей взятой мной на себя ответственностью, я не могу!
Выздоравливать ему придётся усилием воли , в борьбе с аурой Василия, на его же квартире. Мы же мобилизуем его на борьбу.
Василий на моём месте , полагаю, сказал бы Евгению так: «Орлов, ты должен понять – это Запад! Ты либо поправишься, либо поедешь домой в железном гробу! Но учти – на гроб денег нет!»

23:01 

Из возможных опасностей, которые подстерегают на Западе – болезнь самая страшная, так, по крайней мере, мне представлялось.
Заболевший и обратившийся к врачу, попадает под власть системы здравоохранения, которую он, как «систему» , не понимает. Ультро-современная медицина столь же ультро-узко-специальна и лечит одно место в полном забвении всего остального. Счёт выписывается так же по категории «ультро».
Правительство настаивает, что расходы подобного рода должен брать на себя тот, кто приглашает на запад. Евгения должен был лечить Василий Истратов, но сделать это он мог, разве что, что столь вредной Евгению «аурой». У него не было денег и он предусмотрительно был далеко.

Разве, что расплатиться картинами? Наших денег хватало, только на материал и на виски. Мы отправили на ненавистную ему квартиру и собрали консилиум.
Я с детства люблю медицину и знаю, что самое главное – это правильно поставить диагноз, дальше лечат по справочнику.
Диагноз я Орлову поставил: Обострение! Если угодно – обострение язвы желудка – у него всегда была язва, сколько я его помню, и у брата его тоже была… А может быть и не язва, но в таком случае обострение чего-то ещё, что конкретно – совершенно не важно – нужно лечить не болезнь, а больного! Важно понять, что болезнь - есть ответный результат, перенесённого больным, потрясения, в данном случае, - протест организма против жизни на Западе.
Мне И Виктору это было знакомо: Виктор ночами сидел на горшке, страдая нервным поносом. Я просыпался, утопая в холодном и липком поту; либо бегал по квартире у Буссе, от зубной боли, часами, и убегал – к утру она проходила.
Какое бы то ни было потрясение Орлов, из ложной скромности, наотрез отрицал, а жаль: когда доктор в хорошем настроении – глупо стесняться!
Он говорил, что обострение язвы с ним бывало и раньше, но пережитое им на кануне не поддаётся словами – «такого» с ним некогда не бывало!
Евгений, по –всему, наладился умирать и как истовый православный требовал погребения по хрестьянскому обряду на родине.

22:28 


Куда девалась шведская сдержанность: очередь оживилась и приняла в свои ряды иностранцев, обсудила даже достоинства пива различных сортов.

Отправной тезис Виктора, к счастью, просто не поняли, переводить его я, благоразумно, не стал.
Виктор стоял на том, что названия пива различны, а по-сути одно – моча и моча, только газированная, - газируй мочу и её будут пить!
К этому выводу он пришёл однажды, хлебнув утром пива из банки, которая открытой простояла всю ночь.
Вернувшись, мы устроили праздник с плясками под любимую музыку Василия Истратова.
Наутро Евгений, со всей серьёзностью заявил, что жить на квартире он не желает, поскольку ему мешает «аура» Василия Истратова! Жить он будет у нас в ателье – ему удобнее спать, там, где он работает. Объяснения не помогли – у Василия была сильная аура – Евгений стоял на своём.
Каждое утро, приезжая в мастерскую, мы застали Евгения с новой картиной. Это было тем более странно, что ещё по-приезду, оценив наш живописный заводик, он покачал головой и с достоинством сообщил: «Я в тираж не пойду!»
А тут, что ни ночь – то картина! Тут недалеко было до зависти – наш завод мог только мечтать о подобном эффекте.
Евгений признался, что на пароме он время, как мы, не терял и вытащил пачку эскизов, каждый размером в ладонь. Наша зависть, не родившись, иссякла. Живописный завод не мог творить по эскизам, от них можно было разве что оттолкнуться, но дальше всё должно было идти по-живому, в формате. Евгений же за ночь раскрашивал линейный рисунок.
Аура Василия оказалась сильнее Евгения. Очередным утром мы его нашли в ателье с новой картиной, но уже без лица. Он сообщил, что сегодня ночью он чуть не умер, поскольку у него началось весеннее обострение желудка.

22:37 

Поэтому – вполне понятно, что основной стимул «вик –энда» - успеть до закрытия.
«Систем булагет» – единственное место где в Швеции можно постоять молча в очереди, и если повезёт – в течении часа. Выбор напитков описанию не поддаётся, хотя кубинского рома я там не нашёл.
Абориген на выбор не обращает внимания, предпочитая всему «Абсолют» - шведскую водку, которая по традиции запивается пивом, впрочем. Как и всё остальное.
Шведы – патриоты в усвоенных ими с детства привычках.

Солидные, ощущающие свой вес, - пьют шотландское виски, пролетарии – водку, богема как и всюду – всеядна и предпочитает «халяву», но запивает пивом, даже ликёр и французский коньяк.

Я был влюблён в шотландское виски и спешил приобщиться к своему открытию как можно скорее Евгения. В округе улицы Шкафов нужного магазина не оказалось. Английский язык к тому времени с лёгкой руки Василия я в основном изучил. Главный секрет был в том, что бы ничего не боятся, - расслабиться и говорить что приходит на ум. Соблюдая общую характерную интонацию, - пусть они думают, - поскольку они его сами не знают, - если захотят, разберутся.

Язык вел нас к желаемой цели и по мере приближения к ней, взаимопонимание становилось всё более прочным, - в магазин нас просто под руки ввели!

21:29 

Василий уже в Ленинграде и шлёт нам посылкой нашего друга Орлова. Нам надлежало его получить ввести в курс жизни на западе и устроить на квартире Василия, пока он сам не приедет.
Гётте не пришлось уговаривать, - на Евгении он в прошлый раз хорошо заработал.

Мы на «Тойёте» под предводительством Гёте встретили Орлова в порту и в тот же день в святая святых, на квартире Василия был устроен банкет.
Вместо коньяка Евгений привёз нам водку в лимонадной бутылке, половину таможенной нормы! Стало ясно, что он не совсем понимал куда он приехал. Из-за отсутствия времени – каждый час был у нас на счету - решено было вводить его в курс жизни ускоренным темпом.
Бутылки в одно мгновение не стало и мы отправились втроём на прогулку, чтобы показать Евгению запад и купить что-нибудь, что бы добавить.

Продажа спиртного в Стокгольме строго регламентирована правительством социал-демократов. Так спасается от вырождения древняя шведская раса.
Зато обстоятельство внесло в нашу жизнь хорошо знакомое нам неудобство. Напитки продаются только в магазинах «Систембулагет», по будням и до шести часов вечера. Дальше сходство кончается – после отбоя, добавки уже нигде не достанешь, разве, что в ресторане , но там тебя просто разденут.

22:08 


Мастерская художника Линберга находилась в старинном здании, которое почему-то «Мюнхенские пекарни», где располагался культурный центр: национальная, хотя самих художников встретить там можно было достаточно редко.
Сквозь треугольное окно в скате крыш открывался вид на Старый город – открыточный символ Стокгольма.
Хозяин, судя по произведениям на стене, был художником графиком, рисовавшим, за редким исключением, одних только быков и коров почему-то на фоне старого города. Идейным центром экспозиции на стенках нашего ателье была несомненная находка художника – бык, с орлиными крыльями покрывающий корову в небе Стокгольма. Город был именно тем, что открывался нам из окна.
Мы уже называли мастерскую по-западному – ателье. Оно было удивительно светлыми чистым, когда мы туда заселились. Свет лился из матового фонаря в потолке, пол застилали коврики, всюду стояли предметы деревянного быта, скульптуры из глины, бумажные цветы – одним словом – свистульки.

У окна круглый стол, диванчик и скрипучий древний приёмник. Это был уютный будуар с деталями женского туалета, забытыми в самых разных местах, поклонницами коровьего менестреля.
Мы превратили будуар со свистульками в настоящую фабрику. Буссе и Гётые , навещавшие нас, всё меньше его узнавали: свистульки исчезли пол мы застелили бумагой, пространство занимали холсты, палитры, банки из под пива с разведённой в них краской. Рокотал привезённый мною компрессор, источая масляные облака, которые за отсутствием вентиляции оседали на всём, что придётся.
Сбылась мечта Виктора: на остатки аванса были куплены автомобильные спреи, которыми местная шпана украшала городскую метрошку. Спреи дали яркость и быстроту исполнения.
Атмосфера которую мы создали в ателье заразила шведов. Буссе забросил свою вечернюю студию и приезжал каждый день, по часам, пил пиво, следил за процессом и просил разрешение попробовать.

Дверь в коридор была настежь открыта, на всём этаже мы были за редким исключением одни, и лишь изредка появлялись «свенска кунстнаре» мышью минуя открытую дверь, откуда исходила живописная вонь.

21:39 


Переговоры о сдаче квартиры проходят удивительно быстро, мы согласны на всё. Нам как русским художникам и готовы взять в уплату картины которые мы нарисуем в Стокгольме. Нас учат общаться с «Шарпом», японской стиральной машиной, с кабельным телевиденьем, отдают в распоряжение содержимое холодильника из которго Буссе достаёт початую литруху шотландского виски и предлагает отметить наш договор. Потом мы мчимся на улицу Шкафов где Василий демонстрирует шведам коллекцию и упорно пытается всучить самовар. И вот мы одни. К нашем распоряжении квартира, - и виски, которое стоит на столе.

Буссе отбыл на вик эндк своей даме, пошутив, чтобы я отвечал на звонки, что он уехал играть в гольф в Португалию. Тем же вечером мы узнаём, что Гётте уговорил своего друга художника Линберга сдать нам свою мастерскую в центре Стокгольма с оплатой картинами, которые мы там нарисуем.

На следующий день Галочка нас кормит форелью и согревает красным французским вином.
Чудесным образом решились все наши проблемы. Картины, даже ещё ненаписанные, оказались твёрдой валютой – оставалось только работать, но будни почему-то не наступали.
Мы с удивлением испытывали упругую среду, которая нас окружала, в её основе был человеческий интерес к нам как к художникам. Это чувство было ново и увлекательно. Это была «обратная связь», которой прежде недоставало.

Мы обживались в непривычном для нас мире, где «невозможное» было не до конца невозможно, и результат всецело зависел от верно выбранной точки приложения усилий.

Здесь, в этой реальности разум как способность предвосхитить, рассчитать ситуацию, из чреватого шизофренией довеска к сознанию превращается в эффективнейший инструмент. Запад и нравился всё больше и больше.








22:45 

К концу недели, проведённой в Стокгольме наше положение окончательно определилось.
Василию удалось заманить Дину Бродскую к себе на квартиру. Она взглянула на картины с молчаливой брезгливостью, толком ничего не сказала и хлопнув дверью машины уехала.
Галочка представила нас мистеру Эрику, хозяину галереи «Модерн Арт» в самом центре Стокгольма, - оказывается у него она и работала.

Это был «Старый город», где средневековые дома, узкие улочки причудливо сочетались с атрибутами современной торговли, где постоянно ходили толпы туристов.

Сам дедушка Эрик был боевой бодрый старик, пятьдесят лет торговавший искусством и все эти пятьдесят лет на столе стояла бутылочка шотландского виски. Эрик пил исключительно «Грант». Наши с ним сыновья были ровесники. Эрик был молод душёй и в русском искусстве усмотрел перспективу.
Нам с Виктором налито виски, - мы пьём и молчим. Василий, стоя, жестами восполняя английский язык, - говорит без умолку. Галочка, улыбаясь, время от времени неспеша переводит то, что Эрик ещё не допонял, - в английском он не силён.

Мы получаем аванс!

Мистер Эрик в приподнятом настроении, наливая нам виски, он шутит: «Зовите меня не Эрик, а запросто – Грант!»

Подогретые авансом и виски мы обретаем веру в себя. Василий прагматично исчезает, унося треть аванса, в то время как Галочка приглашает посетить очередной ресторан и отметить получение аванса и предстоящий триумф. В нас верят. Мы начинаем жить ожиданием триумфа.

Василий договаривается на выставку с Гётте, у которого он с успехом выставлялся на прошлое Рождество. Аванса нам здесь не дают, но обещают посильную помощь. Василий доволен и этим – хоть что-то, - с юмором рассказывает, как в прошлое Рождество Гётте украл у него десять бутылок вина, приготовленного расслаблять посетителей.

В галерее «Терсус» тем временем открывается выставка – невнятный шведский художник. Всё со стаканчиком – так здесь отмечают открытие. Василий представляет нас как «руско кунстнаре» пожилой шведской паре уже всё осмотревшей и сидящей уже за столом. Нам он говорит улыбаясь: «А это местная хронь! Здесь все не прочь выпит на халяву! За этим и ходят по выставкам».

Буссе, так зовут подгулявшего шведа, - оказывается он готов взять нас с Виктором к себе на квартиру. Буссе дома почти не живёт и пускает к себе приезжих художников. Он старый друг Гётте и сам художник – любитель. Нас грузят в белую «Мазду» и везут на окраину, в Норсборг на границу Стокгольма. Василий в качестве переводчика с нами, он рад, что так легко устранил препятствия к своему одиночеству.
Я наоборот, озабочен, ведь со шведами нужно будет как-то общаться… Василий велик как школьный учитель.
«Вы в Стокгольме неделю, пора уже выучить английский язык!»







19:59 

Здесь и рассуждают совершенно иначе: если подсудимый сделала такое, то тот, потерпевший, что стал теперь уже фаршем сам виноват.
Все изначально сходятся на том, что нормальный человек такого сделать просто не может без веских причин.


Если осудят – посадят года на три, если не на год. Их тюрьмы – всё равно, что санаторий у нас, - можно заняться спортом, самообразованием, закончить юридический факультет, - на выходные, выдав деньги на пиво, отпускают домой, и в тюрьме экономия .

В то же время, виновного в финансовом преступлении, а это сокрытие доходов и уклонение от налогов – основной вид спорта на Запад, - виновного ждёт лет двадцать тюрьмы, - можно закончить три факультета и защитить две степени, но в остальном никаких поблажек. Поскольку экономика – это святыня и финансовое преступление равносильно измене. И все в своём общем негодовании с таким приговором будут согласны.

Мы слушали, кивали, но так до конца и не верили, но всё оказалось очень похоже. Позже Галина, прожившая в этом ужасе двадцать лет, нам его подтвердила.

Василий позвонил ей и сообщил о том, что он нас привёз, но мы ему надоели. Она потребовала нас к себе на свидание и Василий не счёл за труд отвезти нас и сдать ей с рук на руки.

Галина ввела нас в курс здешней действительности и дополнительно всё объяснила.

Она сказала: - «это Запад! Здесь в почёте лишь деньги! Здесь не тот интересен собой окружающим, кто сам по себе интересен, а тот у кого в банке есть счёт, - только тот интересен!»

Мы ели пиццу за её счёт в маленькой итальянской пицерии, а она нас учила:

«Здесь, если тонешь – тони! Это Запад! Вы приехали на Запад и должны это понять. Если упадёте - поднимем. Будет трудно – поможем, не даром конечно… Но если будете ныть – мы вас добьём!»

Пица становилась поперёк горла от этой науки и мешала глотать, Запивали её мы красным кислым итальянским вином.


В Стокгольме наступила весна. Мучительное томление закончилось и исчезла вместе со скверной погодой.

Впереди нас ждали ветры и град, и снег и проливной дождь, но той погоды, что была, такой мерзкой промозглости, слишком уж ленинградской не было никогда, - наверное мы её привезли вместе с собой.

Василий обрёл душевное равновесие, сдав нас на попечение Галины, которую мы теперь ласково называли Галочкой.

Галочка порхала, спотыкаясь на каблучках по Стокгольму и с удовольствием демонстрировала среду своего обитания.
Мы восхищались всему с лёгкой душёй, поскольку великолепие живописных атрибутов современного города естественно воспринималось как достойное окружение очаровательной Галочки.

Всё перевернулось в нашем сознании с Виктором и мы были влюблены в этот город и в Галочку до слёз умиления.

Мы узнали, что такое дорогой магазин и догадались, что такое дешёвый, поскольку войти в него Галочка на отрез отказалась.
Узнали что такое «Валентина», «Диор», «Паб», «Энко», увидели магазин дорогой модной одежды, который содержат два гомика и ходят по магазину в носках.

Увидели улицу дорогих проституток. Узнали, что такое китайская кухня – разная живность, которую невозможно идентифицировать – в этом и состоит искусство китайцем и ещё в том, что кажется, что наелся до отвала, а через час желудок снова пустой.

Оказалось, что японская кухня была задумана как полная противоположность китайской – всё подаётся сырое, жарить, варить предоставляют тебе самому. Весь кулинарный эффект достигается за счёт множества экзотических соусов.

Глазами Галочки мы поглощали новый для нас мир, но наши глаза видели только её.
Вот Галочка в новом костюме от «Валентины» в баре отеля «Шаратон», где мы разогревшись коктейлем, так и не рискнули сыграть на счастье в рулетку, зато сфотографировались с улыбавшимся до ушей негром-швейцаром в генеральском мундире.

Вот Галочка проверяет на нас эффект модной дорогой бижутерии, купленной вместо оплаты телефонного счёта.

Вот Галочка хохочет над нашими вытянувшимися физиономиями, когда мы столбенеем над счётом за виски и японскую кухню, в то время как японка в кимоно ждёт в традиционном поклоне.
«Добавь ещё пятьдесят крон, и она будет твоя!» - смеётся Галочка.







20:05 


Он выводил нас на балкон, указывал на прямоугольники светящихся окон и убеждал: там живёт обыватель, равнодушный даже к обилию хороших и продуктов. Придя с работы, он ест одни и те же сосиски с капустой и запивает их пивом.

У себя дома человек старается забыть о механизме большого города в который он неизбежно включён, где как винтик он связан с тысячами других винтиков: своею профессией, телефоном, кабельным телевиденьем и подоходным налогом, счетами, которые каждый день приходят, к нему - и всем тем, в чём он так или иначе нуждается, от чего он неизбежно зависит.

Он приходит домой, он устал. Включает телевизор, заглядывает в холодильник, вытаскивает банку пива, сосиски… Дома его душа принадлежит ему одному, он стремиться забыть день вчерашний и не хочет думать о дне завтрашнем. Дома он становится самим собой, превращаясь в человеческое существо понуро забывшееся у экрана с бегущей картинкой.

Стокгольм представлялся нам городом, где обыватель сидит у телевизора, а по улицам запросто разгуливают сумасшедшие, поскольку «социал» из экономии распустил их по домам, что бы не тратить денег на бессмысленное лечение.

Сумасшедшие не просто прогуливаются, они на каждом шагу предъявляют себя, то стоят столбом посреди людского потока, изображая внезапное озарение, то говорят сами с собой, то устав думать, - орут куда-то перебежками крадётся по-стеночкам.

Сумасшедших и наркоманов здесь детально не различают, их дружно боятся.

Полиция приходит в город по праздникам. Главный праздник в Стокгольме это «Вик –энд»! Полиция красуется в людном месте у всех на виду, когда рассудительные обыватели, заправляющие рюмку водки банкою пива волоком пробираются по направлению домой. Домой к своему одиночеству.

Оказалось, что Запад породил какую-то нечеловеческую психологию если кто-то, кого-то, например, ударит чем-то тяжёлым, а потом с присущей этому миру, основательно рассечёт и пропустит через электрическую мясорубку, то ему за это ровным счётом ничего не грозит. Его покажут по телевизору, возьмут интервью и отправят в психушку из которой местная администрация его тут же выпишет на поруки к родным – управляет всем экономия.

Если же его признают нормальным и будут судить, что невозможно, то суд и общественность будет интересовать не само преступление, а то, как преступник дошёл до жизни такой. Негодование, которое вызывает преступник у нас, здесь давно уже подменило склочное любопытство


20:45 


Мы слушали и чувствовали, что мы виноваты, потому, что всё время у него на глазах и мешаем его одиночеству.
Я пытался его успокаивать.
Зачем же он – поэт и ревнитель Русской духовности так рвался на запад, - мог, как другие лелеять её дома, как все в кочегарке.
Он совершенно серьёзно мне отвечал, что в кочегарке работать не может, поскольку он человек настроения и ему необходимы новые впечатления, к тому же он слаб здоровьем и не пригоден к тяжёлой и вредной работе.

Когда тоска становилась невыносимой, Василий о нас забывал, - как есть, в трусах ложился ничком на краю чужого ковра, сжав коленях обе ладони. Рвал душу знакомый кабацкий напев и нам казалось, что он плачет в ковёр.

Беспокойство его, казалось, находилось в едином ритме с природой. Стоило выглянуть солнцу, оно его отпускало, и он говорил, и говорил…
Он говорил день и ночь, забыв про еду и усталость. Мне не забыть этих его монологов. Как Василий говорил о любви!
«Я поэт, я – истерик! Я человек настроения. Любовь – это моё постоянное состояние души!»

Объект приложения любви – Родина, солнечный плес, искусство и, конечно же женщина! Любовь к отчизне – это состояние души, но любовь к женщине – это процесс, это познание.
Женщина раскрывает себя, - потаённый инстинкт трепещет в ней как готовая развернуться часовая пружина. И совершенно не важно, красива она или нет, - в ней пробуждается подлинная стихийная красота, жаждущей оплодотворения природы!

Все женщины – эта одна женщина, это единая всеобщая мать мироздания. Постичь природу реальности можно лишь любя женщин земных.

В речах Василия чувствовалось прекрасное знание предмета, гордость мастера своим мастерством, и любовь к инструменту, которым он производит операцию на живом организме.

Метафорически он называл этот процесс «пилорамой» или «плясать дробовицкого»

Заключительным аргументом «тождества в разнообразии» женской природы была фраза, которую он просто скандировал среди притихшего на ночь Стокгольма, - так, что Виктор испугавшись проснулся и из всех ночных моментов помнит только её: «Есть писюльки маленькие, и есть писюльки большие!»

Запад же он не любил. Не любил за мучительное чувство сиротства, за приступы ностальгии, за отсутствие здесь женщин способных к взаимной бескорыстной любви…

«Здесь на Западе верят только в наличные! Здесь цивилизация подавила человека, опустошив его душу".
Запад – это мир, в котором человеческое одиночество неприкосновенно и охраняется конституцией.


20:38 

Картины, которые он у нас купил ещё дома, а мы их просто ему вывозили, он у нас отобрал, унёс к себе в спальню, сопроводив комментарием – мол, к картинам руки не тянуть! Это как ни странно несколько вселило надежду на то, что искусство не зависит от настроения и ещё представляет собой какую-то ценностью.

Прогулка в город, которой постарался развлечь нас Василий, не подняла настроения.

Всюду всего было навалом, но всё было чужое и не возбуждало у нас аппетит, тем более мы маялись животом, объевшись бананов.

На «Т-Централен», - станции метро с дурной репутацией, мы натолкнулись на ничком лежащего негра. Двое полицейских составляли над ним протокол. Виновник драмы с разбитым лицом кружился вокруг и что-то объяснял. Кругом всё было завалено мусором, флегматичные панки и металлисты в заклёпках вяло развлекались событием.
Проездной билет на месяц на метро обошёлся нам в двести «кронштейнов». Выпивка здесь стоила в два раза дороже, чем на ставшем родным нам пароме, гуляние на котором изрядно порастрясло наш актив.

Слово предчувствуя грозящую нам некредитоспособность, Василий потребовал вернуть ему полсотни «кронштейнов», которые он заплатил ,сделав для нас приглашение. Он жаловался на бедность, объясняя, что это ему – «На хлебушек только».

В отношениях созревала неловкость: организатор и вдохновитель Русских сезонов, претендующий на пятьдесят процентов успеха, наш менеджер, гид и гостеприимный хозяин… и такой поворот!

Как деловой человек, он вправе был получить расчёт за усилия и дальше ждать созревания плодов.

Мы прокисли, настроение упало, внутри всё сжалось в твёрдый неприятный комок. Василий хандрил, ходил по квартире в трусах, и клял свою несчастную жизнь, вечную неприкаянность и отсутствие денег.

Как выяснилось, у него не было даже денег, что бы заплатить за квартиру, где всё было чужое за исключением картин.

«Это же запад!» - заклинал он даже не к нам, а к Всевышнему, - «не заплачу, меня выгонят и я сдохну на улице!»
Из-за его страсти к искусству ему отказали в пособии. У него не хватало времени на изучение шведского языка из-за постоянных разъездов.
Иногда волнами его обуревало решимость.
«Я пойду и скажу им, что я – коллекционер и поэт, а память мне отшибли в психушках когда я боролся с режимом. При всём желании из шведского языка я смог выучить только «хей» и «хей-до» , «привет» и «пока», пусть мне заплатят пособие! Здесь на Западе я одинок как перст, я чужой, а на родине я теперь иностранец.



19:45 

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.

Наш душевный подъём заразил даже Василия, он освежался шампанским, забыв, что в Стокгольме оно стоит «кронштейнов».

Следующей ночью, когда шторм достиг своего апогея и паром нещадно качало, мы, втроём, плясали брейк данс в ночном баре.
Палуба всякий раз убегала у нас из под ног, гремел залихватский кабацкий мотив с кассеты, с которой не рустовался Василий, пьяные шведы пели и хлопали в такт, и даже с кухни пришли посмотреть – как гуляют художники.

Несомненно, мы увлеклись, и незамедлительно вышел прокол: Виктор, оказавшийся в каюте чуть раньше меня, упал и мгновенно уснул, но дверь запереть всё же успел, и я был не в силах его добудиться. Остаток ночи, наедине со своими мыслями я шатался по кораблю.

В холле было по-настоящему душно, на палубе дул пронизывающий ледяной ветер, вздымались волны и брызгало пеной в лицо.

Будущее уже не манило как прежде, - жить расхотелось, навязчиво шёл на ум Мартин Идеен… Но «Лукич» - неуклонно сквозь шторм содрогаясь всем телом, продвигался вперёд.


Утро было волшебным! Солнце ласкало, воздух был свеж и прозрачен. «Лукич» шёл среди скал, поросших ажурной весенней растительностью. Строения всевозможных цветов, катера и яхты у берега, чайки в кильватере и лебеди, с одним только присущим достоинством! Лебеди здесь любят встречать корабли.
Шведская таможня – аккуратный сарай. Ленивый жующий резинку таможенник.
Такси степенно плывущее по дороге без ям, всё в разного рода в рекламе. Город, залитый солнцем, тут т и там отблеск воды, те же скалы вокруг и деревья на них. Улица Шкафов, где снимает квартиру Василий. Твёрдая земля под ногами, хотя нас ещё ощутимо качает.


Следующим утром мы протрезвели и погода испортилась.
Лил дождь, чуда не происходило, мы слонялись из угла в угол по квартире Василия.
Запад остался равнодушным к нашему появлению. Русская речь на другом конце телефона интересовалась не искусством, а русской контрабандной икрой и надоевшей ещё дома русской отравленной водкой.
Виктор снял телефонную трубку и задумался, услышав телефонный гудок, - звонить было некому… На что Василий коварно, но твёрдо сказал: - «Снял, клади на стол два «кронштейна, - это запад и здесь за каждый звонок нужно платить».


23:06 

Последний кордон – воображаемая черта из-за которой манит заграница – пахнущий сырым сукном и кирзой.

Ледяной ветер на пирсе, внутри корабля тепло, непривычный запах и мягкий палас под ногами. Ты чувствуешь дрожь скрытого внизу механизма и понимаешь что здесь ты уже за кордоном, ты за всё платишь в валюте, тебя обслуживают с непривычным, - надо полагать фальшивым радушием, - но пока у тебя есть ещё деньги ты самый, что ни наесть, иностранец!

Нормированный к вывозу запас коньяка – один литр на одно лицо – был почат сразу по водворению в каюте.

Каюта: две койки с мягким матрацем, душ и гальюн, где были обнаружены два стакана, - именно то, что нам было нужно в данный момент. Время подходило к полуночи, именно тогда должно было состязаться отплытие.

Василий поинтересовался нашим устройством и изобразил предел удивления увидив пятьсот рублей не нужных здесь никому кроме таможни. Как человек с жизненным опытом, он посоветовал их мелко порвать и спустить в унитаз.

Мы умотались настолько, что мысль Василия, в которой ещё оставался резон, дескать, здесь ещё советская территория и за всеми неусыпно следят и вот- вот придут за рублями, - не возымела своего подавляющего действия. Не помогал и коньяк. И только прикончив вторую, и почав третью, мы почувствовали, что напряжение в нервах упало.

Изнутри грел коньяк, но чувство, что всё позади и теперь всё в наших руках – грело сильнее.

Василий ласкал нас взглядом как убежавших из школы подростков. Правда на пустые бутылки смотрел с сожалением, и посоветовал, правда, без особых надежд, - коньяк сэкономить и потом в Стокгольме продать. Сетку с шампанским он предусмотрительно у нас отобрал.

Мы были глухи к советам, поскольку заканчивая третью мы уже сформировали позицию: мелочная расчётливость как вероятная форма предстоящего нам бытия за кордоном опровергала идею художника и не вязалась с мечтой Тома Сойера. Мы решились жить широко, а там хоть потоп.

Ночью, когда «Лукич» сопя и дрожа продвигался в нейтральные воды, мы не спали, - гуляли по нему до утра, правда ещё с опаской, по-стеночке.

Наутро, проспав завтрак и похмелившись, мы обнаружили, что нормированный запас на двоих за ночь иссяк.

Мы отправились осторожно оценить магазин и, заодно, испробовать волшебную силу «кронштейнов», - так ласково назвал шведские кроны Василий.

Шотландское виски стало любовью с первого взгляда, оно пахло Западом, будило осевшую в памяти английскую литературу и укрепляло уверенность в неизбежности Чуда!

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.



17:49 

Когда внутреннее напряжение в нас достигло той интенсивности, при которой теряется координация движений, тело оказывается собранным на шарнирах, а в голове всё скачет и путается, и ты можешь снести только рваную словесную чушь - к нам вальяжной походкой уверенного в себе маленького человека, подошёл местный начальник в расстёгнутом кителе и сигаретой в руках.

С нескрываемым удовольствием он посоветовал нам сильно не обольщаться, поскольку с таким количеством барахла, он нас за кордон просто не выпустит. Разрешение Отдела культуры было ему не указ, и он посоветовал им нам подтереться.

Он располагал временем и склонен был немного по- рассуждать.

Он до сих пор так и не понял, что подразумевается в разрешении на вывоз, если на нём стоит штамп «Без оценки». Картина, даже безнадёжно плохая, должна стоить хоть что-то: краски, холст, рамки из дерева, а это стратегический материал, наконец…Он поставлен здесь блюсти интересы державы и должен с нас хоть что-то, но взять.

Вот тут Василию в первый раз изменило его вдохновение, и он чуть не погубил в зародыше наш первый Русский сезон.

Он мгновенно утратил кураж, встал в позу просителя и заглядывая в рот, под усы, откуда шёл дым у начальника, проникновенно поведал: то, что тот посчитал за картины – просто недоразумение, дети и то лучше рисуют; что испорченный холст и засохшие краски не могут иметь никакой продажной цены, и если дерево столь ценно и держава с ним не в состоянии расстаться, - ребята мигом снимут испачканный холст и всё дерево честно сдадут…

Начальник твердел на глазах от этих речей, потеряв терпение он резко его оборвал, заявив, что сам Василий, ему прекрасно известен и он знает наперёд любой его аргумент, что будь его воля на то, он бы и Василия никуда не пустил, чтобы не позоритл отечество.

Василий стушевался и стал незаметен. Меня уже колотило, но я нашёл аргумент. Основным завоеванием эпохи было то, что нас могут выслушать перед тем, как схватить за кадык.

Я уцепился за повисший на нас как балласт штамп Отдела Культуры на наших картинах: «Без оценки», и стал логически вслух рассуждать, картина с таким клеймом не то чтобы не имеет цены – тогда неизбежны сложности со взятием пошлины, но прямо напротив, «Без оценки» значит прямо обратное – картина не оценивается как собственность её автора, и он ничего должен платить как художник. В этом нужно видеть зарождающееся право художника.

Ничего удивительного в том, что Отдел заведующий делами культуры не авторитет для таможни – их ответственность перед обществом просто не соизмерима. Но он охраняет культуру, в том числе и художника, иначе тот вымрет, или уедет и не станет его, а потом не станет культуры…

Логика дала результат, начальник заколебался, но зацепился за принцип: он принял решение и не может его изменить!

Я, глядя ему в глаза, по-слогам произнёс: «Плох тот начальник, который принимает решения, которые не в состоянии изменить». Он повернулся и просто ушёл, махнув рукой в сторону нижних чинов, дескать, пусть теперь они там с этим всем разбираются.

Как были в мыле, мы оказались в таможенном зале и его проскочили со всем багажом, с сеткой с контрабандным шампанским, икрой, которую всучил нам прагматичный Василий и пятью сотнями советских рублей у меня в Брюках в Заднем кармане – я забыл их отдать его папе.

Дневники художника

главная