• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:49 

АКТ ПЕРВЫЙ. Открытие Русских сезонов.

Восток и Запад не более как понятия направления. Географически – Запад это то на что смотрят с Востока.

В действительности с Западам мы соприкасаемся через узкие щели в самой протяжённой в мире границе. И здесь, как в поистине культовом сооружении досужим вымыслом создано великое множество скрытых препятствий, которые невозможно миновать без ущерба. Ущерб неизбежен! Моральный или материальный, либо тот и другой.

Угроза ущерба должна напоминать «нашему» человеку, дерзнувшему поехать на Запад, что он всё ещё «наш человек», что он всецело зависим от произвола всевидящей власти.


Таможня, как и комитет безопасности воплощают собой отеческое отношение строго, но справедливого отца многочисленного семейства к блудному, беспутному сыну. Здесь вам дают понять: вас видят на сквозь, но но закрывают глаза на мелкие шалости, пока вы послушны.


Первым рейсом на пароме «Ильич» Василий вывозил меня вместе с Виктором.

Нас сопровождали жёны и дети, Василия – папа и любимая девушка. Наш багаж, сам по себе, - являл собой зрелище. Мы везли картины, холсты, краски, подрамники, этюдники, теплые вещи, запас консервов, кипятильник и конечно же выпивку.

Следуя совету Василия, мы взяли с собой всё, что было только возможно, что бы быть готовыми к любым поворотам судьбы.
Всё это богатство за полтора часа до досмотра загромоздило вход на таможню.

Таможенники, проходя, озирались, их, видимо, давно беспокоило грядущее переселение народов – мы демонстрировали, что оно уже началось!

Василий прогуливался в любимом ритме «ту-степа» и из рюкзака разминался шампанским. Мы же чувствовали себя стоящими «на пороге»…

Время тянулось, внутри росло возбуждение, возможно внешне мы были спокойны, но это было состояние лунатика, который вышел погулять по карнизу.

…Мы в последней инстанции, на пороге чего-то иного… мы выступаем в роли художника, а «Здесь» их просто не любят… Право на существование «Здесь» можно заслужить лишь, будучи законопослушным, работающим и политически грамотным.

… Негодование росло от непроизвольно приходящего на ум сравнения: Там можно жить в коробке на улице и оставаться при этом свободным человеком, который при желании может воспользоваться своим избирательным правом. «Здесь» в коробке жить не дадут – просто из принципа! «Здесь» основой является принцип «Всеобщего равенства», понятый и соблюдаемый большинством, как принцип единообразия.

Индивидуальности право на выражение даётся по разрешению сверху, но заглядывать в верх, и не видя там ничего, делать вид, что ты заглядываешь в чьи-то глаза, - ситуация невыносимая для художника и свободного человека!

Народ прибывал. Отъезжали мы не одни, но все прочие выглядели много скромнее.

Таможенники проходили мимо всё чаще, взгляд их становился всё жёстче. Воздух, казалось, уплотнялся с каждой минутой и им трудно было дышать.
…но мы же художники! Мы едем на Запад! Потому, что только там уважают и любят художника!
Запад – единственное место, где возможно его биологическое обитание!

В самом явлении «Художник», как в капле воды, отразилась мечта, вдохновляющая человека к жизни, и эта жизнь возможна только на Западе!

Быть художником – значит иметь бессрочный лотерейный биоет, который в любой момент может выиграть!

Ведь человек оттого и несчастен, что мается на твёрдой зарплате, предпочитая хлеб и с маслом – мечте. Он, что-ли создал потрясающую воображение цивилизацию Запада? Он был и остаётся её рабочей скотиной!

Если Художник, Творец! Только он способен терпеть голод и нищету, способен затаиться в презрении к нему окружающих и где-то в тени тайно родить то, чего ещё не было. Только он способен создать то, что потом будет приятно щекотать ленивого обывателя, заплывшего жиром и нуждающегося как в воздухе в развлечении.

У спящего сознания нет иного способа убедиться в том, что оно существует, оно нуждается в воздействии кого-то извне и согласно за это платить.

Запад – давно уже мир живущий для развлечения и в этом мире художник вправе надеяться продать свой талант подороже




Виктор Андреев
Анатолий Дмитриев

14:58 

Положение в искусстве являло собой драму созвучной драме, происходившей с Василием.
Неофициальное искусство изнывало от изоляции, - не было конкуренции с искусством официальным, - не было покупателя. Немногие коллекционеры старались, расслабив художника водкой, - купить его комплиментами. Единственным покупателем, способным хоть как-то платить оставалось государство, игнорировавшее само существование «левых» художников, и те в тайне мечтали однажды оказаться в «Союзе».


Причастность к официозу сулила покой и скромный достаток: мастерская и периодические выставки с официальной закупкой по-списку, повезёт – дома творчества, что бы хоть немного отвлечься от своей горькой судьбы. Даже просто – заказы: кто-то страстно захочет иметь портрет умершей жены в полный рост с фотографии, кто-то барельеф на могиле…

Жизнь в «Союзе» сулила душевное равновесие, пенсию после юных безумств. Невозможным оставалось одно – разбогатеть в одночасье – мечта Тома Сойера и затаённое глубинное устремление художника.

Оставалось: повседневность, суета и рутина: постоянное чувство стены, которую невозможно пробить и чувство неумолимого падения куда-то вниз в социальный осадок.

Алкоголь, согласно рецепту его употребления, на время восстанавливал равновесие с миром, но достижению полного единства и слияния в пьяном бреду с абсурдной реальностью окружающего мешало одно – информация. Это картинки в нездешних изданиях. Это кино – чья-то драма на фоне иной не отягчённой реальности, где красиво и чистенько и где художник это художник в достойном себя окружении.
Неофициальное искусство выражало протест против условий, в которых оно создавалось, против мышления замкнувшегося в себе обывателя глухого ко всему, что выходило за рамки его непосредственной пользы – и адресовало себя равнодушному обществу.

Индивидуальность назло всем и вся выражала в искусстве себя, намеренно провоцируя приятный обществом стереотип мышления и жизни и росла в этой обречённой на поражение борьбе.

Художник из последних сил утверждал свой идеал – самого в своём несогласии с жизнью!


20:40 


У Виктора появился видак.
Теперь мы пили коньяк и восполняли пробел в представлении о современном кино.
Василий скрылся на западе. Мы ждали его, мечтали и расширяли свой кругозор.

Двухминутное объявление по радио Швеции прогремело в нашем сознании как взрыв.
В галерее «Терсеус» в Стокгольме на рождество открылась выставка проживающего в Швеции русского коллекционера Василия Истратова. Картина последователя Рериха Евгения Орлова в день открытия была куплена за 60000 шведских крон!

Василий вернулся «в ритме степа», пройдя таможенный зал. Но серые будни отечества понемногу его отрезвили.
Картины заполняли, всю небольшую квартирку его папы здесь в Ленинграде.

Их необходимо как-то было отправить туда, где в них остро нуждались, но бюрократические трудности, таможенный произвол уже изнурили Василия. Деньги кончались, а стало быть, препятствия превращались в непреодолимые, и картины нельзя было вывезти.


Решение, которое он принял тогда, и сейчас представляется мне гениальным!
Решено было вывезти не картины, а живых русских художников, которые под опекой Василия, питаемые высококачественным заграничным продуктом, прямо на месте картины эти ему нарисуют!
Мы получили, каждый персонально, по вызову от коллекционера советского искусства, проживающего в Стокгольме студента курсов шведского языка, Василия Истратова. Василий приглашал нас к себе погостить.

Для Василия Истратова Русские сезоны имели свою предысторию.

Судьба испытывала его славой и забвением. И по сей день он любим на родине людьми, которые, возможно его самого даже не знают.

На его стихи исполняются песни – итог творческого содружества Василия с близкими ему по духу композитором и певцом.

Я как-то слышал передачу по радио передачу об этом содружестве. Василий говорил о нелёгкой своей судьбе, о тяжести разлуки с Родиной, о своём творчестве, о своей коллекции русского искусства, которая помогает жить на чужбине…

Василий читал стихи, певец пел песни, композитор говорил о духовном родстве всех троих, благодаря которому стихи ложатся на музыку сами собой.

Журналист подвёл резюме: на западе Василий воплощает загадочную для запада Русскую Духовность, здесь – этот человек «новой» породы, это деловой человек, что не мешает ему оставаться поэтом.

Вот как он сказал о себе в опусе 1987 года:

«Поэту сытость вовсе не к лицу,
А ближе худоба и измождённость,
А так нужны и честь и убеждённость,
Которые мешают подлецу.

Наесть счастливо милое мурло
Умеет каждый, в этом нет заслуги,
Но положить судьбу за други своя –
Поэта жизнь и путь и ремесло!»


Русский сезон не возник в одночасье. Идею его Истратов лелеял годами, он её взращивал…
Он поднимал духовно нищих художников, когда, пусть недорого, покупал их картины, он дарил их вниманием, ласкал их словами сочувствия и одобрения, в то время как их за людей ещё не считали.

Он один собирал и любил искусство в атмосфере обывательски тупого к нему отношения. Он разделял тревогу, и боль нашего времени.

«Стишок красивый просто написать
О речках, о берёзках о России.
Но боли человечества впитать,
Вот жизнь поэта, вот его стихия.
И если он отвергнут и забыт,
И сердце рвут страданья роковые,
В его душе огонь любви горит…
Любовь и милость – вот его стихия.»

Годы, предшествовавшие Русским сезонам, были трудны для Василия, но он пронёс свой идеал как святыню.

Он терпел чванство и спесь чиновником, ограниченность идеалов деловых партнёров из новой породы предпринимателей.

Ему нужно было, не черствев сердцем, выдержать голодный взгляд художника, вынести вредный для поэта воздух Северной столицы, - но эмиграция оказалась для него ещё более суровым и неожиданным испытанием.

Он писал на чужбине:

«Прощай моё Русское чудо!
Над лесом стоит тишина.
Мне нет вознаграждения оттуда,
Прощай дорогая страна!

Мне сняться церквушки в тумане
И волжский размашистый лес.
Мы деньги уносим в кармане –
Отчизну я в сердце унёс.»

На запад Василий попал, как тогда было принято – вступив в брак по-любви. Любовь была красивой и драматичной, но брак оказался непрочным.

Так уж сложилось, - отсюда запад представляется едва ли не Царством небесным. Мечта родиться не здесь, а там – «с умом и талантом» заместила в нашем сознании мечту о загробной жизни, в которую в силу воспитания вряд ли кто-то верит всерьёз.

Запад – это реально и верят в него с силой нерастраченной мистической страсти. Тем сильнее неизбежное разочарование, Василий его пережил.

Разочарование наступает от сравнения суммы затрат с полученной прибылью.

Василию дорого обошлась эта любовь!

А сколько это стоило денег… Но , что деньги!
Он постарел на десять, от него отвернулись, унизили, разлучили с единственным сыном. Он износился душой и телом, испортил желудок и вынужден сидеть на диете, а это дорогое удовольствие и стоит денег западе.

За красивым фасадом открылась изнанка. Нам внушали годами, мы же упорно не верили – на западе ничего не меняют на душу! Она никому не интересна и даже даром никому не нужна. Запад верит только в наличные!

Василий разочаровался в Западе, потерпел поражение в любви, но дух его от перенесённых страданий только окреп. Он нашёл опору в творчестве и черпал своё вдохновение в современном русском искусстве.




19:50 

Шведом оказался Василий Истратов!
На открытии Василий появился в сопровождении свиты. Хромой оператор нёс на плече видеокамеру «Панасоник», дальний родственник волочил по полу рюкзак набитый столь необходимым шампанским. Василий был подвижен и лёгок, своей галантностью, нездешним ароматом парфюма, он гипнотизировал женщин. Он читал стихи, сообщая в антракте, что постоянно проживает в Стокгольме и в Ленинград прибыл исключительно ради удовлетворения своего глубокого интереса к искусству … Приглашал всех навестить его, когда будут в Стокгольме.

Мне было оказано особое доверие: выдан заряженный кодаком фотоаппарат. Я должен был снимать женщин, которых он заговаривал, дабы на досуге Василий мог трезво их рассмотреть. В тот момент он их просто не видел, он видел лишь своё отражение в объективах и восхищенных глазах. Его несло - он гулял! Шампанское лилось больше для вида, он был пьян без вина.

За картины нам было заплачено. Василий скупал всё на корню, было непонятно куда он всё это денет. Его носило непостижимым для обычного рассудка путём.

Я был удостоен его особым доверием, которое, увы, не смог оправдать. Эти записки отчасти являются запоздалой попыткой вернуть ему нравственный долг.

Уже тогда я пытался его образумить, предостерегая о неизбежных последствиях того, что вводит людей в искушение. Он отвечал горячее и пространно. Он сознавал роль «Посланца Судьбы» и его не волновали последствия.

Предостеречь Василия мне не удалось, - он сам заразил нас азартом – у жизни появился острый вкус авантюры.


Не успели мы привыкнуть к вновь раскрывшейся перспективе, как до нас долетел ещё один слух, - говорили, что Глеб незаметно ушедший здесь в тень вынырнул с большим эффектом в Стокгольме.

Выставка его картин в галерее «Нарва» произвела переворот в сознании шведов.
Василий слух подтвердил и прокомментировал так: шведы, – образец сдержанности в быту и общении, от картин Богомолова впали в психоз.

Сознание шведов традиционно, собственное их искусство столь же бедно как их сознание… Им в голову прийти не могло, что фольга, в которой они запекают цыплят, если её наклеить на картину будет смотреться как золото.

Слухи о ценах, которые платили за Глеба, повергали в мрачный столбняк. Тогда-то те, что поспешили продать свои картины Василию, в первый раз грустно задумались – простейший расчёт доказывал, что они продали себя неприлично задёшево.

Из Стокгольма вернулась жена Глеба и появилась на открытии выставки, Шуба на ней – в гардероб её со страху не приняли – делала прочие аргументы излишними.

Жёны художников утратили последнее сомнение в таланте мужей. Вера в искусство вступила в религиозную стадию, поскольку носителями её стали теперь уже женщины.

Жена Глеба на расспросы отвечала восторженно и односложно, касаясь в основном географии, но слухов не отрицала. Её улыбки, недомолвки, томность, нездешний запах, который она источала – всё это разжигало воображение, и самые сумасшедшие догадки казались реально возможными…



19:02 


И тут вот, когда, казалось, снова достигнута «мёртвая точка» всеобщего замерзания случилось небывалое прежде событие!

Посреди промокшего грязного города в центральном выставочном зале в Манеже открылась выставка, о которой долго и трудно мечтали годами, пока сидели в подполье.

В огромном пространстве на два этажа сошлись непримиримые прежние враги.

«Левым» была отдана левая часть, «Правым» - соответственно правая.
На открытии было тесно от живописи и невозможности протолкнуться от количества публики.
Слева разноцветьем пламенели произведения прежде гонимых, справа их пытались охладить строгостью общей серой тональности наследники классической русской традиции.
По полу змеились провода телевиденья, сверкали вспышки, жаром дышал установленный свет. Милиция растерянно охраняла весь этот Вавилон, постигая иной непривычный порядок, где пьяный художник - в порядке вещей.

Телевиденье тогда ещё было скованно в условных рамках приличий, поэтому от современников ускользнула центральная сцена эпохального примирения «правых» и «левых» проходившая в колоритной атмосфере подвала за мужским туалетом.
Посетители туалета не могли не слышать за соседней дверью подозрительный гул. Можно было различить звон стаканов, выкрики ликования, звуки лобзаний…

«Правые» дышали новой для себя, но неумолимо уходящей в прошлое атмосферой подполья.

Между измазанных мелом стремянок был накрыт стол на деревянных щитах покрытых газетой, по кругу ходил чумазый стакан, неся эликсир примирения. Члены «Союза» братались с «неофециозом». Искусство провозглашалось единым, не знающим условных границ и вечным!
Оно должно было спасти, наконец, этот мир.
И момент спасения казалось настал!
Ныне, когда представление о существовавший целое поколение границах в искусстве стёрлось с поразительной быстротой, когда «левых» и «правых» не отличить друг от друга, не зная их биографий – всё, что тогда происходило в сердцах и умах уже трудно представить.
Теперь авангардность в искусстве лишилась романтического ореола гонимости. Уже нет «подполья», за которым надзирала милиция, целый отдел в КГБ, призванный бороться и идеологической диверсией в искусстве и в перспективе маячил ГУЛаг.

Тогда, конец «подполья» подпольщики праздновали как победу, старички из «Союза», отмечали своё второе рождение, но ни те ни другие не представляли себе испытаний, ждущих их впереди.

18:48 

Тут я, сознаюсь пожалел о том, что не столь плодовит как Виктор и Глеб. Вопрос «Зачем?» был для меня всегда неопределимой преградой. Желаемое было смутно и его никогда не удавалось достичь – одна картина превращалась в другую и живопись заканчивалась только тогда когда приходил в негодность замученный холст.

Виктор этим вопросом не задавался, подразумевалось: назвался художником делай картины. Евгений этот коварный вопрос парировал не менее коварно в терминах «Пакта Рериха» и идеи «Всеобщего блага» и была воплощением неуклонной последовательности - какртины выходили у него сериями и шли прямо на выставку, так, что основное время уходило на приготовление холстов, что он и делал публично с нескрываемым удовольствием – как писались картины думаю, не видел никто.

Воплощением основательности же, несомненно, был Глеб, у которого, в отличии от нас, был жизненный опыт и минимальная склонность к иллюзиям. Разговоров на тему «что, как и зачем?» он всегда избегал. В то время как мы ими опьянялись часами, он был предельно конкретен и собран.

Активность Василия имела ещё тот результат, что многие, сладко мучимые вопросом «Зачем?» внезапно проснулись. Лёд, казавшийся вековым, внезапно тронулся, мрак , в котором тонуло будущее расселся, невероятное стало возможным – впереди забрезжил рассвет. Василий нас окрылил!

Так томительно тянулось лето в ожидании чудес. Мечты оскудели вместе с выданным нам авансом.

Жизнь, - то шла своим чередом и ей было наплевать на проснувшееся в нас самосознание, которое мы носили в себе как аквариум, боясь расплескать.

Настала осень с обычной меланхолией, слякотью и дождём. Омоём трактате все прочно забыли, включая Боровского и Русский музей.

Коллективные созерцания за чаем наших грядущих триумфов незаметно кончилось. Мечты потускнели, Все приуныли, казалось, что всё то, что было весной- было не с нами…









23:15 

Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов с ревностью к Дягелеву и потаённым ещё замыслом Русских сезонов в Стокгольме. Он Представился поэтом и коллекционером искусства, проживающим в Швеции студентом курсов шведского языка и пожеланием купить всё на корню, прямо с выставки. Предложение было столь же заманчивым, сколь и пугающим. Деньги – это была та материя, которой всегда не хватало. Все мы, за исключением Глеба, были вынуждены работать. О Глебе было известно, что живопись его продаётся, не знали только куда и за сколько, он сам молчал как разведчик.
К этому моменту я уже восемь лет дышал нитрокраской в подвале на Гороховой, 28 – гробил здоровье под руководством Евгения Орлова, бригадира нашего экспериментального, участка по изготовлению рекламы. Спертую атмосферу подвала случайный человек не выдерживал, но крысам его населявшим она явно шла на пользу.
Виктор жил из милости на служебной квартире, иногда ходил на работу, за которую ему почти не платили, в то время как его жена изучала английский, шила, вязала, кормила и воспитывала дочь, находя время для занятия экибаной.
Брылин был обременён женой, с которой был давно в духовном разводе и двумя сыновьями. Не пил, не курил - воображал себя йогом – жил Духом, - лёд колол уже кто-то другой, получая за это его зарплату, но зато имел мастерскую, где кошки и блохи жили, почему-то, отдельно.
Другой участник «Аспектов» Валентин Афонасьев, будучи несколько от нас в стороне, пилил на скрипке в театре Музыкальной комедии, - первую скрипку ругал за бездарность, музыкантов за профессиональную глупость и пьянство, был всегда в галстуке и чёрном костюме и всегда – «под шафе».

Для всех искусство казалось лучшим, на что они были способны, что могли предложить в обмен на возможность заниматься искусством. Возможно, мы были тщеславны, но не были алчны: денег нужно нам было столько, чтобы успокоить семью, чтобы осталось на краску и водку. Водка спасала от беспокойства вызванного неопределённости нашего положения, когда вера в свою гениальность нас покидала, когда налетала грусть и действительность представлялась абсурдной и дикой, творчество – никому не нужной химерой, когда сами себе мы представлялись заурядными неудачниками.

Василий Истратов убедил нас в том, что наши картины есть материальные ценности, правда не здесь, а на западе, но он готов нам помочь Даром убеждения Василий обладал как никто, не жалея на него ни сил, ни эмоций. Мы тот час поверили – устали от беспокойства - хотелось поверить!
Василий картин не купил, а только зарезервировал, дав широким жестом по сотне за каждую, успокоив нас тем , что так обычно поступают на западе. Картины остаются у нас, а деньги мы вправе потратить – но когда мы толком ни во что не вникали – голова шла кругом и хотелось ходить колесом.


00:10 

Начало Русских сезонов я субъективно отношу к состоявшейся в апреле 1988 года выставке «Аспекты абстракционизма» и предшествовавшей ей «Февральской организационной дискуссии».
Ленинградский, ещё в ту пору, дворец молодёжи. Выставочный зал, завешанный одной только абстракцией. Наплыв заинтересованной публики. Телевидение – всё как полагается: ведущие Телекурьера, режиссер, камера «Бош», провода, о которые все спотыкаются. Репетиции: что говорить и как …Панорама…Крупные планы… И в результате вечером на телеэкране – мякина из слов и пятен, - с пятого на десятое , - к уяснению аспектов абстракционизма даже близко не подходящая.
Выставка была первой и как теперь представляется – последней, представлявшей абстракционизм в реальном его положении.
Она предлагала задуматься: либо абстракционизм – форма безумия, тихое помешательство, нашедшее своё предметное воплощение либо сама реальность, зрителя окружающая: живопись, дворец, зал, публика и её восприятие абстракционизма есть аспекты абсурда.


В то же самое время под впечатлением происходящего я создал «Опыт реабилитации абстракционизма и апологии его исключительности» - трактат на тему «организационной дискуссии», поскольку в её результате единого понимания абстракционизма достигнуто не было.
Трактат включал в себя фотографии экспозиции и портреты художников. «Опыт» был издан мною собственноручно в пяти экземплярах, один из которых несмотря на содействие искусствоведа Воровского так и не был куплен Русским Музеем для отдела редкой книги и в нём находящегося.
И деньги были, и было желание не отставать от современных событий в культуре и было заседание комиссии, но в результате победила нужда – решили купить канделябр.
В ту пору ещё перестройка не коснулась сознания людей причастных к искусству своей профессией и общественным положением. Им казалось, что именно им перестраивать нечего – их задача сохранить свою вотчину. Они штукатурили стену отделявшую их мир от мира реального, в котором мы что-то пытались и рассудительно ждали пока одно всплывёт , а другое осядет. Тогда можно будет спокойно разложить всё по полочкам и в полном самосознании своей роли в искусстве объяснить профанам , что ценно , что нет. Полагаю «музей» в их представлении был чем –то неоднозначным и сложным, допускаю – узловым моментом культуры, но в аспекте «настоящего» это очень походило на кладбище.
Второй экземпляр я подарил Владимиру Брылину активному участнику означенной выставки.
Брылин – эмигрант по настроению души. Из Челябинска в Ленинград он приехал для того, чтобы работать здесь дворником., но быть ближе к Западу, где только и могли понять его как художника. Скалывая лёд на набережной Красного флота, он терпел унижение, холод и голод, но его согревала мечта , быть художником - означало уехать отсюда – туда, где уважают художника, где ему есть место жить, творить и наконец – умереть.
Главным его препятствием к мучавшей его жажде эмиграции была страсть собирательства – книги, рисунки картины пластинки – всё это было перевезено по частям из Челябинска, но дальнейшая перевозка на запад вырастала в проблему. Страшно подумать и поэтому я только предполагаю – Брылин никогда не мыслил себя как художника – в нём жил азарт коллекционера или лучше сказать – владельца «Музея себя самого» - Художника Владимира Брылина!
Экземпляр моего трактата был принят им без комментариев к его содержанию и , надо думать, был тут же внесён в каталог.
Третий экземпляр был с уважением преподнесён Глебу Богомолову, который сыграл роль «отца» в организации выставки. Его картины стали доминантой «Аспектов абстракционизма», и если отыскать по прошествии времени тогдашнего зрителя и если предположить, что он в здравом уме, то первым он вспомнит - вряд ли я ошибусь, - Богомолова!
Трактат Глебу понравился – подозреваю, что он его даже и не пытался читать – иллюстрации давлели над текстом, рассуждения были не столь убедительны, но всё же Глеб был единственным кто оценил мой труд по-достоинству и до сих пор помнит о нём. По сей день, я надеюсь, мой «Опыт» храниться у него в Красном углу.
Четвёртый экземпляр куда-то пропал – зачитали читатели, - что делать, писателю остаётся уповать и надеется, что хоть кто-то, что-то поймёт.
Пятый был подарен активному участнику выставки, единственному кто мог соответствовать Глебу по формату и числу представленных на обозрение картин – Андрееву Виктору- моему близкому другу, потом правда, был отобран обратно, поскольку Виктор по сути «Опыта» ничего не сказал и мне стало обидно. Его я по сей день храню у себя и постоянно стараюсь всучить почитать хоть кому-то. Читали, читают, но перечитывать не хотят!
«Опыт» прежде всего стал событием для меня самого. Я сделал усилие , собрал свои мысли и написал о том, что несколько лет меня занимало - как мог изъяснил своё понимание абстрактного искусства и его места в культуре. Реакция на мой труд так же событием для меня, заслуживающим отдельного осмысления может быть даже в форме трактата. До сих пор с неиссякаемым интересом я слежу за впечатлением, которое он вызывает, даже если нет ни реакции, ни впечатления.
Первой реакцией было неподдельное удивительное удивление - книжку крутили в руках, листали картинки, я тем временем млел, моя имитация книги имела успех, никто не предполагал, что это возможно…
В руках овеществилась история, это говорило само за себя. Забылось то, что ещё во время организационной дискуссии я предлагал скинувшись сделать альбом с портретами участников и репродукциями лучших картин, этого никто не воспринял всерьёз, хотя для портрета позировали с удовольствием.
Важный момент: у художника к книге совершенно особое отношение, можно сказать - оно интимно – поверхностно! Книга воспринимается целиком во впечатлении, которое она производит: вес, глянец обложки, качество печати, одним словом, солидность. Она должна быть убедительной в факте своего бытия. Так уж воспитаны. «Подполье», «неофициоз» - это только слова, жизнь строилась на предмете аналогов из совершенно иного, которые просеивались как золото по крупицам из доступных нам книг. Незнание языков восполнялось наитием, книга не читалась, она призревалась внутренним зрением.
Вдохновенный сей стоицизм стоил денег. Покупка альбома Хуана Миро превращалась в событие, праздновавшееся коллективно и долго. Сколько ночей проорали на кухне вокруг Золотого Альбома Дали! Солидный Альбом посвящённый художнику мыслился как точка его биографии, которую легко превратить в запятую. Апофеозом мечтаний было держать в руках альбом «себя самого» - это было равносильно признанию, предметному воплощению признания – миссия самовыражения воплотилась, страдания, беспокойство представлялись уже позади, книга давала право на отдых. С нею можно лечь в гроб со спокойной душой.
В такой примерно плоскости восприятия оказался мой «Опыт». Первое удивление быстро сменилось на недовольство – картинки в трактате были у меня не цветные, а чёрно-белый вариант художника устроить не мог. См текст трактата от него ускользнул . Читать? О проблеме абстракционизма? Участникам вполне хватило организационной дискуссии результатом которой можно считать тот факт, что во всём Ленинграде не набралось и десяти человек всерьёз занетых этой проблемой. Выставка – дело иное, для художника это «час высокого ДО»! Она имела успех. Книга отзывов была исписана от корки до корки и куда-то пропала. Участников не оставляло ощущение праздника, казалось что-то тронулось и первая точка всеобщего замерзания была позади. Сознание «Возможности» - чего-то пока что совершенно неопределённого , но чего-то совершенного и нового нас окрыляло.
Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов…



19:04 

Хронология Русских Сезонов.

Сороковой раз я вижу за окном пожелтевшие от холода и ветра деревья.
И уже в тридцатый, наверное, мне вспоминается Пушкин.
Осень, словно, нарочно создана для раздумий и подведения итогов.
Осенняя пора… Болдинская осень….Средняя полоса России занята преимущественно лиственными породами деревьев… само слово «дерево», надо полагать, происходит от глагола «драть», в смысле выдирать. Драга это то, что дерёт, а по-шведски «драга» - дерево, а предлог «по» - так и будет «по» … Уяснение связи столь различных явлений создаёт ощущение открытия, заявление о котором, надо думать, произведёт впечатления безумия…
Тягаться с Пушкиным, этим титаном, тяжестью своего монумента придавившим Родную литературу мне вряд ли под силу. Я хочу лишь попытаться упорядочить события, имевшие место не столь давно, но уже стёршиеся или преобразившиеся до неузнаваемости в сознании прямых их участников.
Память капризна, а сознание пересоздаёт прошлое. Хронологию Русских сезонов уже сейчас восстановить достаточно трудно. Моя память на даты всегда была никудышной, а стало быть способности к воссозданию хронологии у меня нет никакой, но , тем не менее, именно мне придётся взять на себя эту задачу, поскольку остальные участники от неё отказались.
Каждому из них, кому удалось пережить Русские сезоны в Стокгольме, запомнилось что-то своё, каждый вынес свой взгляд на происшедшие, поэтому я предвижу предстоящие разногласия в оценке Русских сезонов как культурного события и той роли, которую по-мнению каждого сыграл он сам и того, чем явили себя остальные.
Таким образом, я нисколько не обольщаюсь, что моё исследование станет последним словом в данном вопросе., скорее – первым камнем в основании будущего грандиозного монумента во славу Русских сезонов в Стокгольме.
Я отхожу от окна и больше не вижу деревьев, я забываю о них и о Пушкине – их вроде больше и нет, и нет доказательств, что они были кроме моей памяти и восьми томиков под слоем пыли на полке. Я уже на диване, уже почти задремал.
Реальный мир меня окружающий стал не более реальным, чем неопределённое пространство памяти, в которое я погружаюсь. Вот я уже в глубине прошлого. Как в царстве теней возникают и исчезают люди меня окружавшие, проявляясь какой-то одной характерной чертой. Я вижу их лица, слышу их голоса, слышу крик чаек, -передо мной бурное серое море, - Балтика, разделившая и связавшая Восток с Западом. Петербург со Стогольмом.

19:03 

Действующие Лица

Василий Истратов – Основатель Русских сезонов в Стокгольме, бизнесмен, коллекционер, поэт и художник.
Виктор Андреев – Художник – абстракционист.
Анатолий Дмитриев – автор и издатель трактатов: «3-я Концессия», «Опыт реабелитации абстракционизма ми апологии его исключительности», «Русские сезоны в Стокгольме», художник – абстракционист.
Евгений Орлов – Художник. Ученик и последователь Н.К. Рериха.
Валентин Афанасьев - Скрипач, художник-абстракционист. Последователь Маха Авенариуса.
Евгений Марышев – Скульптор, член Союза художников. Художник- «Экзистенциалист».
Вячеслав Шмагин – Художник.
Владимир Брылин – Художник – «конструктивист», коллекционер и поэт.
Глеб Богомолов – Художник – абстракционист, признанный лидер движения.
Валентин Савченко (Савчеко) – Художник , поэт, фотограф. Создатель «Сенс-арта».
Владимир Лисунов – Художник «Первой волны».
Сергей Ковальский – Лидер ТЭИИ, Основатель Пушкинской, 10. Художник, коллекционер и историк движения.
Юрий Гуров - Художник, скульптор.
Сергей Лозин - Художник.
Геннадий Гарвард – Художник
Святослав Чернобай – Художник, поэт, сказочник.
Виталий Титов - Художник.
Игорь Орлов – Художник , брат Евгения.
Александр Игнатьев – Фотограф
Евгений Гербольдт, Папа Саша – Соседи Анатолия по дому.
Яна Волковская – Девушка, по образованию искусствовед.
Галина Крон - бизнесмен. Коллекционер и дама в искусстве.
Эрик Паульсон – Хозяин галереи «Модерн Арт», Стокгольм.
Гётте Терсеус - «Хозяин галереи «Терсеус», Сткгольм.
Дина Бродская - Хозяйка галереи «Нарва», Стокгольм.
Алин Гоген - Искусствовед, правнучка Поля Гогена.
Буссе Сандерберг – Художник – любитель, потомок викингов.

А также: Русские, шведы, мужчины и женщины, люди, не равнодушные к искусству, телемастер, милиционер, бандиты, таможенники…и пр.

Дневники художника

главная