Этот дневник - книга художника Анатолия Дмитриева о том, как развивалось неформальное искусство в СССР, в Ленинграде в конце 80-х годов. Книга "Русские сезоны в Стокгольме" была написана после трех поездок группы ленинградских художников в Стокгольм с выставками.
Этот дневник - память, к сожалению, книга не была опубликована при жизни художника, существует пока только в машинописном варианте, надеюсь, те, кто будет читать этот дневник, смогут многое узнать и понять о жизни творческих людей того времени.
Я надеюсь, что это произведение найдет своих читателей, жду ваших мыслей и коментариев

Иван Дмитриев


«Говорите, пишите обо мне всё, что угодно,
только фамилию печатайте правильно!»

Из телевизора.


«Только не обобщайте!
Прошу вас, не обобщайте…»

Отзыв критика.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:03 

Действующие Лица

Василий Истратов – Основатель Русских сезонов в Стокгольме, бизнесмен, коллекционер, поэт и художник.
Виктор Андреев – Художник – абстракционист.
Анатолий Дмитриев – автор и издатель трактатов: «3-я Концессия», «Опыт реабелитации абстракционизма ми апологии его исключительности», «Русские сезоны в Стокгольме», художник – абстракционист.
Евгений Орлов – Художник. Ученик и последователь Н.К. Рериха.
Валентин Афанасьев - Скрипач, художник-абстракционист. Последователь Маха Авенариуса.
Евгений Марышев – Скульптор, член Союза художников. Художник- «Экзистенциалист».
Вячеслав Шмагин – Художник.
Владимир Брылин – Художник – «конструктивист», коллекционер и поэт.
Глеб Богомолов – Художник – абстракционист, признанный лидер движения.
Валентин Савченко (Савчеко) – Художник , поэт, фотограф. Создатель «Сенс-арта».
Владимир Лисунов – Художник «Первой волны».
Сергей Ковальский – Лидер ТЭИИ, Основатель Пушкинской, 10. Художник, коллекционер и историк движения.
Юрий Гуров - Художник, скульптор.
Сергей Лозин - Художник.
Геннадий Гарвард – Художник
Святослав Чернобай – Художник, поэт, сказочник.
Виталий Титов - Художник.
Игорь Орлов – Художник , брат Евгения.
Александр Игнатьев – Фотограф
Евгений Гербольдт, Папа Саша – Соседи Анатолия по дому.
Яна Волковская – Девушка, по образованию искусствовед.
Галина Крон - бизнесмен. Коллекционер и дама в искусстве.
Эрик Паульсон – Хозяин галереи «Модерн Арт», Стокгольм.
Гётте Терсеус - «Хозяин галереи «Терсеус», Сткгольм.
Дина Бродская - Хозяйка галереи «Нарва», Стокгольм.
Алин Гоген - Искусствовед, правнучка Поля Гогена.
Буссе Сандерберг – Художник – любитель, потомок викингов.

А также: Русские, шведы, мужчины и женщины, люди, не равнодушные к искусству, телемастер, милиционер, бандиты, таможенники…и пр.

19:04 

Хронология Русских Сезонов.

Сороковой раз я вижу за окном пожелтевшие от холода и ветра деревья.
И уже в тридцатый, наверное, мне вспоминается Пушкин.
Осень, словно, нарочно создана для раздумий и подведения итогов.
Осенняя пора… Болдинская осень….Средняя полоса России занята преимущественно лиственными породами деревьев… само слово «дерево», надо полагать, происходит от глагола «драть», в смысле выдирать. Драга это то, что дерёт, а по-шведски «драга» - дерево, а предлог «по» - так и будет «по» … Уяснение связи столь различных явлений создаёт ощущение открытия, заявление о котором, надо думать, произведёт впечатления безумия…
Тягаться с Пушкиным, этим титаном, тяжестью своего монумента придавившим Родную литературу мне вряд ли под силу. Я хочу лишь попытаться упорядочить события, имевшие место не столь давно, но уже стёршиеся или преобразившиеся до неузнаваемости в сознании прямых их участников.
Память капризна, а сознание пересоздаёт прошлое. Хронологию Русских сезонов уже сейчас восстановить достаточно трудно. Моя память на даты всегда была никудышной, а стало быть способности к воссозданию хронологии у меня нет никакой, но , тем не менее, именно мне придётся взять на себя эту задачу, поскольку остальные участники от неё отказались.
Каждому из них, кому удалось пережить Русские сезоны в Стокгольме, запомнилось что-то своё, каждый вынес свой взгляд на происшедшие, поэтому я предвижу предстоящие разногласия в оценке Русских сезонов как культурного события и той роли, которую по-мнению каждого сыграл он сам и того, чем явили себя остальные.
Таким образом, я нисколько не обольщаюсь, что моё исследование станет последним словом в данном вопросе., скорее – первым камнем в основании будущего грандиозного монумента во славу Русских сезонов в Стокгольме.
Я отхожу от окна и больше не вижу деревьев, я забываю о них и о Пушкине – их вроде больше и нет, и нет доказательств, что они были кроме моей памяти и восьми томиков под слоем пыли на полке. Я уже на диване, уже почти задремал.
Реальный мир меня окружающий стал не более реальным, чем неопределённое пространство памяти, в которое я погружаюсь. Вот я уже в глубине прошлого. Как в царстве теней возникают и исчезают люди меня окружавшие, проявляясь какой-то одной характерной чертой. Я вижу их лица, слышу их голоса, слышу крик чаек, -передо мной бурное серое море, - Балтика, разделившая и связавшая Восток с Западом. Петербург со Стогольмом.

00:10 

Начало Русских сезонов я субъективно отношу к состоявшейся в апреле 1988 года выставке «Аспекты абстракционизма» и предшествовавшей ей «Февральской организационной дискуссии».
Ленинградский, ещё в ту пору, дворец молодёжи. Выставочный зал, завешанный одной только абстракцией. Наплыв заинтересованной публики. Телевидение – всё как полагается: ведущие Телекурьера, режиссер, камера «Бош», провода, о которые все спотыкаются. Репетиции: что говорить и как …Панорама…Крупные планы… И в результате вечером на телеэкране – мякина из слов и пятен, - с пятого на десятое , - к уяснению аспектов абстракционизма даже близко не подходящая.
Выставка была первой и как теперь представляется – последней, представлявшей абстракционизм в реальном его положении.
Она предлагала задуматься: либо абстракционизм – форма безумия, тихое помешательство, нашедшее своё предметное воплощение либо сама реальность, зрителя окружающая: живопись, дворец, зал, публика и её восприятие абстракционизма есть аспекты абсурда.


В то же самое время под впечатлением происходящего я создал «Опыт реабилитации абстракционизма и апологии его исключительности» - трактат на тему «организационной дискуссии», поскольку в её результате единого понимания абстракционизма достигнуто не было.
Трактат включал в себя фотографии экспозиции и портреты художников. «Опыт» был издан мною собственноручно в пяти экземплярах, один из которых несмотря на содействие искусствоведа Воровского так и не был куплен Русским Музеем для отдела редкой книги и в нём находящегося.
И деньги были, и было желание не отставать от современных событий в культуре и было заседание комиссии, но в результате победила нужда – решили купить канделябр.
В ту пору ещё перестройка не коснулась сознания людей причастных к искусству своей профессией и общественным положением. Им казалось, что именно им перестраивать нечего – их задача сохранить свою вотчину. Они штукатурили стену отделявшую их мир от мира реального, в котором мы что-то пытались и рассудительно ждали пока одно всплывёт , а другое осядет. Тогда можно будет спокойно разложить всё по полочкам и в полном самосознании своей роли в искусстве объяснить профанам , что ценно , что нет. Полагаю «музей» в их представлении был чем –то неоднозначным и сложным, допускаю – узловым моментом культуры, но в аспекте «настоящего» это очень походило на кладбище.
Второй экземпляр я подарил Владимиру Брылину активному участнику означенной выставки.
Брылин – эмигрант по настроению души. Из Челябинска в Ленинград он приехал для того, чтобы работать здесь дворником., но быть ближе к Западу, где только и могли понять его как художника. Скалывая лёд на набережной Красного флота, он терпел унижение, холод и голод, но его согревала мечта , быть художником - означало уехать отсюда – туда, где уважают художника, где ему есть место жить, творить и наконец – умереть.
Главным его препятствием к мучавшей его жажде эмиграции была страсть собирательства – книги, рисунки картины пластинки – всё это было перевезено по частям из Челябинска, но дальнейшая перевозка на запад вырастала в проблему. Страшно подумать и поэтому я только предполагаю – Брылин никогда не мыслил себя как художника – в нём жил азарт коллекционера или лучше сказать – владельца «Музея себя самого» - Художника Владимира Брылина!
Экземпляр моего трактата был принят им без комментариев к его содержанию и , надо думать, был тут же внесён в каталог.
Третий экземпляр был с уважением преподнесён Глебу Богомолову, который сыграл роль «отца» в организации выставки. Его картины стали доминантой «Аспектов абстракционизма», и если отыскать по прошествии времени тогдашнего зрителя и если предположить, что он в здравом уме, то первым он вспомнит - вряд ли я ошибусь, - Богомолова!
Трактат Глебу понравился – подозреваю, что он его даже и не пытался читать – иллюстрации давлели над текстом, рассуждения были не столь убедительны, но всё же Глеб был единственным кто оценил мой труд по-достоинству и до сих пор помнит о нём. По сей день, я надеюсь, мой «Опыт» храниться у него в Красном углу.
Четвёртый экземпляр куда-то пропал – зачитали читатели, - что делать, писателю остаётся уповать и надеется, что хоть кто-то, что-то поймёт.
Пятый был подарен активному участнику выставки, единственному кто мог соответствовать Глебу по формату и числу представленных на обозрение картин – Андрееву Виктору- моему близкому другу, потом правда, был отобран обратно, поскольку Виктор по сути «Опыта» ничего не сказал и мне стало обидно. Его я по сей день храню у себя и постоянно стараюсь всучить почитать хоть кому-то. Читали, читают, но перечитывать не хотят!
«Опыт» прежде всего стал событием для меня самого. Я сделал усилие , собрал свои мысли и написал о том, что несколько лет меня занимало - как мог изъяснил своё понимание абстрактного искусства и его места в культуре. Реакция на мой труд так же событием для меня, заслуживающим отдельного осмысления может быть даже в форме трактата. До сих пор с неиссякаемым интересом я слежу за впечатлением, которое он вызывает, даже если нет ни реакции, ни впечатления.
Первой реакцией было неподдельное удивительное удивление - книжку крутили в руках, листали картинки, я тем временем млел, моя имитация книги имела успех, никто не предполагал, что это возможно…
В руках овеществилась история, это говорило само за себя. Забылось то, что ещё во время организационной дискуссии я предлагал скинувшись сделать альбом с портретами участников и репродукциями лучших картин, этого никто не воспринял всерьёз, хотя для портрета позировали с удовольствием.
Важный момент: у художника к книге совершенно особое отношение, можно сказать - оно интимно – поверхностно! Книга воспринимается целиком во впечатлении, которое она производит: вес, глянец обложки, качество печати, одним словом, солидность. Она должна быть убедительной в факте своего бытия. Так уж воспитаны. «Подполье», «неофициоз» - это только слова, жизнь строилась на предмете аналогов из совершенно иного, которые просеивались как золото по крупицам из доступных нам книг. Незнание языков восполнялось наитием, книга не читалась, она призревалась внутренним зрением.
Вдохновенный сей стоицизм стоил денег. Покупка альбома Хуана Миро превращалась в событие, праздновавшееся коллективно и долго. Сколько ночей проорали на кухне вокруг Золотого Альбома Дали! Солидный Альбом посвящённый художнику мыслился как точка его биографии, которую легко превратить в запятую. Апофеозом мечтаний было держать в руках альбом «себя самого» - это было равносильно признанию, предметному воплощению признания – миссия самовыражения воплотилась, страдания, беспокойство представлялись уже позади, книга давала право на отдых. С нею можно лечь в гроб со спокойной душой.
В такой примерно плоскости восприятия оказался мой «Опыт». Первое удивление быстро сменилось на недовольство – картинки в трактате были у меня не цветные, а чёрно-белый вариант художника устроить не мог. См текст трактата от него ускользнул . Читать? О проблеме абстракционизма? Участникам вполне хватило организационной дискуссии результатом которой можно считать тот факт, что во всём Ленинграде не набралось и десяти человек всерьёз занетых этой проблемой. Выставка – дело иное, для художника это «час высокого ДО»! Она имела успех. Книга отзывов была исписана от корки до корки и куда-то пропала. Участников не оставляло ощущение праздника, казалось что-то тронулось и первая точка всеобщего замерзания была позади. Сознание «Возможности» - чего-то пока что совершенно неопределённого , но чего-то совершенного и нового нас окрыляло.
Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов…



23:15 

Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов с ревностью к Дягелеву и потаённым ещё замыслом Русских сезонов в Стокгольме. Он Представился поэтом и коллекционером искусства, проживающим в Швеции студентом курсов шведского языка и пожеланием купить всё на корню, прямо с выставки. Предложение было столь же заманчивым, сколь и пугающим. Деньги – это была та материя, которой всегда не хватало. Все мы, за исключением Глеба, были вынуждены работать. О Глебе было известно, что живопись его продаётся, не знали только куда и за сколько, он сам молчал как разведчик.
К этому моменту я уже восемь лет дышал нитрокраской в подвале на Гороховой, 28 – гробил здоровье под руководством Евгения Орлова, бригадира нашего экспериментального, участка по изготовлению рекламы. Спертую атмосферу подвала случайный человек не выдерживал, но крысам его населявшим она явно шла на пользу.
Виктор жил из милости на служебной квартире, иногда ходил на работу, за которую ему почти не платили, в то время как его жена изучала английский, шила, вязала, кормила и воспитывала дочь, находя время для занятия экибаной.
Брылин был обременён женой, с которой был давно в духовном разводе и двумя сыновьями. Не пил, не курил - воображал себя йогом – жил Духом, - лёд колол уже кто-то другой, получая за это его зарплату, но зато имел мастерскую, где кошки и блохи жили, почему-то, отдельно.
Другой участник «Аспектов» Валентин Афонасьев, будучи несколько от нас в стороне, пилил на скрипке в театре Музыкальной комедии, - первую скрипку ругал за бездарность, музыкантов за профессиональную глупость и пьянство, был всегда в галстуке и чёрном костюме и всегда – «под шафе».

Для всех искусство казалось лучшим, на что они были способны, что могли предложить в обмен на возможность заниматься искусством. Возможно, мы были тщеславны, но не были алчны: денег нужно нам было столько, чтобы успокоить семью, чтобы осталось на краску и водку. Водка спасала от беспокойства вызванного неопределённости нашего положения, когда вера в свою гениальность нас покидала, когда налетала грусть и действительность представлялась абсурдной и дикой, творчество – никому не нужной химерой, когда сами себе мы представлялись заурядными неудачниками.

Василий Истратов убедил нас в том, что наши картины есть материальные ценности, правда не здесь, а на западе, но он готов нам помочь Даром убеждения Василий обладал как никто, не жалея на него ни сил, ни эмоций. Мы тот час поверили – устали от беспокойства - хотелось поверить!
Василий картин не купил, а только зарезервировал, дав широким жестом по сотне за каждую, успокоив нас тем , что так обычно поступают на западе. Картины остаются у нас, а деньги мы вправе потратить – но когда мы толком ни во что не вникали – голова шла кругом и хотелось ходить колесом.


18:48 

Тут я, сознаюсь пожалел о том, что не столь плодовит как Виктор и Глеб. Вопрос «Зачем?» был для меня всегда неопределимой преградой. Желаемое было смутно и его никогда не удавалось достичь – одна картина превращалась в другую и живопись заканчивалась только тогда когда приходил в негодность замученный холст.

Виктор этим вопросом не задавался, подразумевалось: назвался художником делай картины. Евгений этот коварный вопрос парировал не менее коварно в терминах «Пакта Рериха» и идеи «Всеобщего блага» и была воплощением неуклонной последовательности - какртины выходили у него сериями и шли прямо на выставку, так, что основное время уходило на приготовление холстов, что он и делал публично с нескрываемым удовольствием – как писались картины думаю, не видел никто.

Воплощением основательности же, несомненно, был Глеб, у которого, в отличии от нас, был жизненный опыт и минимальная склонность к иллюзиям. Разговоров на тему «что, как и зачем?» он всегда избегал. В то время как мы ими опьянялись часами, он был предельно конкретен и собран.

Активность Василия имела ещё тот результат, что многие, сладко мучимые вопросом «Зачем?» внезапно проснулись. Лёд, казавшийся вековым, внезапно тронулся, мрак , в котором тонуло будущее расселся, невероятное стало возможным – впереди забрезжил рассвет. Василий нас окрылил!

Так томительно тянулось лето в ожидании чудес. Мечты оскудели вместе с выданным нам авансом.

Жизнь, - то шла своим чередом и ей было наплевать на проснувшееся в нас самосознание, которое мы носили в себе как аквариум, боясь расплескать.

Настала осень с обычной меланхолией, слякотью и дождём. Омоём трактате все прочно забыли, включая Боровского и Русский музей.

Коллективные созерцания за чаем наших грядущих триумфов незаметно кончилось. Мечты потускнели, Все приуныли, казалось, что всё то, что было весной- было не с нами…









19:02 


И тут вот, когда, казалось, снова достигнута «мёртвая точка» всеобщего замерзания случилось небывалое прежде событие!

Посреди промокшего грязного города в центральном выставочном зале в Манеже открылась выставка, о которой долго и трудно мечтали годами, пока сидели в подполье.

В огромном пространстве на два этажа сошлись непримиримые прежние враги.

«Левым» была отдана левая часть, «Правым» - соответственно правая.
На открытии было тесно от живописи и невозможности протолкнуться от количества публики.
Слева разноцветьем пламенели произведения прежде гонимых, справа их пытались охладить строгостью общей серой тональности наследники классической русской традиции.
По полу змеились провода телевиденья, сверкали вспышки, жаром дышал установленный свет. Милиция растерянно охраняла весь этот Вавилон, постигая иной непривычный порядок, где пьяный художник - в порядке вещей.

Телевиденье тогда ещё было скованно в условных рамках приличий, поэтому от современников ускользнула центральная сцена эпохального примирения «правых» и «левых» проходившая в колоритной атмосфере подвала за мужским туалетом.
Посетители туалета не могли не слышать за соседней дверью подозрительный гул. Можно было различить звон стаканов, выкрики ликования, звуки лобзаний…

«Правые» дышали новой для себя, но неумолимо уходящей в прошлое атмосферой подполья.

Между измазанных мелом стремянок был накрыт стол на деревянных щитах покрытых газетой, по кругу ходил чумазый стакан, неся эликсир примирения. Члены «Союза» братались с «неофециозом». Искусство провозглашалось единым, не знающим условных границ и вечным!
Оно должно было спасти, наконец, этот мир.
И момент спасения казалось настал!
Ныне, когда представление о существовавший целое поколение границах в искусстве стёрлось с поразительной быстротой, когда «левых» и «правых» не отличить друг от друга, не зная их биографий – всё, что тогда происходило в сердцах и умах уже трудно представить.
Теперь авангардность в искусстве лишилась романтического ореола гонимости. Уже нет «подполья», за которым надзирала милиция, целый отдел в КГБ, призванный бороться и идеологической диверсией в искусстве и в перспективе маячил ГУЛаг.

Тогда, конец «подполья» подпольщики праздновали как победу, старички из «Союза», отмечали своё второе рождение, но ни те ни другие не представляли себе испытаний, ждущих их впереди.

19:50 

Шведом оказался Василий Истратов!
На открытии Василий появился в сопровождении свиты. Хромой оператор нёс на плече видеокамеру «Панасоник», дальний родственник волочил по полу рюкзак набитый столь необходимым шампанским. Василий был подвижен и лёгок, своей галантностью, нездешним ароматом парфюма, он гипнотизировал женщин. Он читал стихи, сообщая в антракте, что постоянно проживает в Стокгольме и в Ленинград прибыл исключительно ради удовлетворения своего глубокого интереса к искусству … Приглашал всех навестить его, когда будут в Стокгольме.

Мне было оказано особое доверие: выдан заряженный кодаком фотоаппарат. Я должен был снимать женщин, которых он заговаривал, дабы на досуге Василий мог трезво их рассмотреть. В тот момент он их просто не видел, он видел лишь своё отражение в объективах и восхищенных глазах. Его несло - он гулял! Шампанское лилось больше для вида, он был пьян без вина.

За картины нам было заплачено. Василий скупал всё на корню, было непонятно куда он всё это денет. Его носило непостижимым для обычного рассудка путём.

Я был удостоен его особым доверием, которое, увы, не смог оправдать. Эти записки отчасти являются запоздалой попыткой вернуть ему нравственный долг.

Уже тогда я пытался его образумить, предостерегая о неизбежных последствиях того, что вводит людей в искушение. Он отвечал горячее и пространно. Он сознавал роль «Посланца Судьбы» и его не волновали последствия.

Предостеречь Василия мне не удалось, - он сам заразил нас азартом – у жизни появился острый вкус авантюры.


Не успели мы привыкнуть к вновь раскрывшейся перспективе, как до нас долетел ещё один слух, - говорили, что Глеб незаметно ушедший здесь в тень вынырнул с большим эффектом в Стокгольме.

Выставка его картин в галерее «Нарва» произвела переворот в сознании шведов.
Василий слух подтвердил и прокомментировал так: шведы, – образец сдержанности в быту и общении, от картин Богомолова впали в психоз.

Сознание шведов традиционно, собственное их искусство столь же бедно как их сознание… Им в голову прийти не могло, что фольга, в которой они запекают цыплят, если её наклеить на картину будет смотреться как золото.

Слухи о ценах, которые платили за Глеба, повергали в мрачный столбняк. Тогда-то те, что поспешили продать свои картины Василию, в первый раз грустно задумались – простейший расчёт доказывал, что они продали себя неприлично задёшево.

Из Стокгольма вернулась жена Глеба и появилась на открытии выставки, Шуба на ней – в гардероб её со страху не приняли – делала прочие аргументы излишними.

Жёны художников утратили последнее сомнение в таланте мужей. Вера в искусство вступила в религиозную стадию, поскольку носителями её стали теперь уже женщины.

Жена Глеба на расспросы отвечала восторженно и односложно, касаясь в основном географии, но слухов не отрицала. Её улыбки, недомолвки, томность, нездешний запах, который она источала – всё это разжигало воображение, и самые сумасшедшие догадки казались реально возможными…



20:40 


У Виктора появился видак.
Теперь мы пили коньяк и восполняли пробел в представлении о современном кино.
Василий скрылся на западе. Мы ждали его, мечтали и расширяли свой кругозор.

Двухминутное объявление по радио Швеции прогремело в нашем сознании как взрыв.
В галерее «Терсеус» в Стокгольме на рождество открылась выставка проживающего в Швеции русского коллекционера Василия Истратова. Картина последователя Рериха Евгения Орлова в день открытия была куплена за 60000 шведских крон!

Василий вернулся «в ритме степа», пройдя таможенный зал. Но серые будни отечества понемногу его отрезвили.
Картины заполняли, всю небольшую квартирку его папы здесь в Ленинграде.

Их необходимо как-то было отправить туда, где в них остро нуждались, но бюрократические трудности, таможенный произвол уже изнурили Василия. Деньги кончались, а стало быть, препятствия превращались в непреодолимые, и картины нельзя было вывезти.


Решение, которое он принял тогда, и сейчас представляется мне гениальным!
Решено было вывезти не картины, а живых русских художников, которые под опекой Василия, питаемые высококачественным заграничным продуктом, прямо на месте картины эти ему нарисуют!
Мы получили, каждый персонально, по вызову от коллекционера советского искусства, проживающего в Стокгольме студента курсов шведского языка, Василия Истратова. Василий приглашал нас к себе погостить.

Для Василия Истратова Русские сезоны имели свою предысторию.

Судьба испытывала его славой и забвением. И по сей день он любим на родине людьми, которые, возможно его самого даже не знают.

На его стихи исполняются песни – итог творческого содружества Василия с близкими ему по духу композитором и певцом.

Я как-то слышал передачу по радио передачу об этом содружестве. Василий говорил о нелёгкой своей судьбе, о тяжести разлуки с Родиной, о своём творчестве, о своей коллекции русского искусства, которая помогает жить на чужбине…

Василий читал стихи, певец пел песни, композитор говорил о духовном родстве всех троих, благодаря которому стихи ложатся на музыку сами собой.

Журналист подвёл резюме: на западе Василий воплощает загадочную для запада Русскую Духовность, здесь – этот человек «новой» породы, это деловой человек, что не мешает ему оставаться поэтом.

Вот как он сказал о себе в опусе 1987 года:

«Поэту сытость вовсе не к лицу,
А ближе худоба и измождённость,
А так нужны и честь и убеждённость,
Которые мешают подлецу.

Наесть счастливо милое мурло
Умеет каждый, в этом нет заслуги,
Но положить судьбу за други своя –
Поэта жизнь и путь и ремесло!»


Русский сезон не возник в одночасье. Идею его Истратов лелеял годами, он её взращивал…
Он поднимал духовно нищих художников, когда, пусть недорого, покупал их картины, он дарил их вниманием, ласкал их словами сочувствия и одобрения, в то время как их за людей ещё не считали.

Он один собирал и любил искусство в атмосфере обывательски тупого к нему отношения. Он разделял тревогу, и боль нашего времени.

«Стишок красивый просто написать
О речках, о берёзках о России.
Но боли человечества впитать,
Вот жизнь поэта, вот его стихия.
И если он отвергнут и забыт,
И сердце рвут страданья роковые,
В его душе огонь любви горит…
Любовь и милость – вот его стихия.»

Годы, предшествовавшие Русским сезонам, были трудны для Василия, но он пронёс свой идеал как святыню.

Он терпел чванство и спесь чиновником, ограниченность идеалов деловых партнёров из новой породы предпринимателей.

Ему нужно было, не черствев сердцем, выдержать голодный взгляд художника, вынести вредный для поэта воздух Северной столицы, - но эмиграция оказалась для него ещё более суровым и неожиданным испытанием.

Он писал на чужбине:

«Прощай моё Русское чудо!
Над лесом стоит тишина.
Мне нет вознаграждения оттуда,
Прощай дорогая страна!

Мне сняться церквушки в тумане
И волжский размашистый лес.
Мы деньги уносим в кармане –
Отчизну я в сердце унёс.»

На запад Василий попал, как тогда было принято – вступив в брак по-любви. Любовь была красивой и драматичной, но брак оказался непрочным.

Так уж сложилось, - отсюда запад представляется едва ли не Царством небесным. Мечта родиться не здесь, а там – «с умом и талантом» заместила в нашем сознании мечту о загробной жизни, в которую в силу воспитания вряд ли кто-то верит всерьёз.

Запад – это реально и верят в него с силой нерастраченной мистической страсти. Тем сильнее неизбежное разочарование, Василий его пережил.

Разочарование наступает от сравнения суммы затрат с полученной прибылью.

Василию дорого обошлась эта любовь!

А сколько это стоило денег… Но , что деньги!
Он постарел на десять, от него отвернулись, унизили, разлучили с единственным сыном. Он износился душой и телом, испортил желудок и вынужден сидеть на диете, а это дорогое удовольствие и стоит денег западе.

За красивым фасадом открылась изнанка. Нам внушали годами, мы же упорно не верили – на западе ничего не меняют на душу! Она никому не интересна и даже даром никому не нужна. Запад верит только в наличные!

Василий разочаровался в Западе, потерпел поражение в любви, но дух его от перенесённых страданий только окреп. Он нашёл опору в творчестве и черпал своё вдохновение в современном русском искусстве.




14:58 

Положение в искусстве являло собой драму созвучной драме, происходившей с Василием.
Неофициальное искусство изнывало от изоляции, - не было конкуренции с искусством официальным, - не было покупателя. Немногие коллекционеры старались, расслабив художника водкой, - купить его комплиментами. Единственным покупателем, способным хоть как-то платить оставалось государство, игнорировавшее само существование «левых» художников, и те в тайне мечтали однажды оказаться в «Союзе».


Причастность к официозу сулила покой и скромный достаток: мастерская и периодические выставки с официальной закупкой по-списку, повезёт – дома творчества, что бы хоть немного отвлечься от своей горькой судьбы. Даже просто – заказы: кто-то страстно захочет иметь портрет умершей жены в полный рост с фотографии, кто-то барельеф на могиле…

Жизнь в «Союзе» сулила душевное равновесие, пенсию после юных безумств. Невозможным оставалось одно – разбогатеть в одночасье – мечта Тома Сойера и затаённое глубинное устремление художника.

Оставалось: повседневность, суета и рутина: постоянное чувство стены, которую невозможно пробить и чувство неумолимого падения куда-то вниз в социальный осадок.

Алкоголь, согласно рецепту его употребления, на время восстанавливал равновесие с миром, но достижению полного единства и слияния в пьяном бреду с абсурдной реальностью окружающего мешало одно – информация. Это картинки в нездешних изданиях. Это кино – чья-то драма на фоне иной не отягчённой реальности, где красиво и чистенько и где художник это художник в достойном себя окружении.
Неофициальное искусство выражало протест против условий, в которых оно создавалось, против мышления замкнувшегося в себе обывателя глухого ко всему, что выходило за рамки его непосредственной пользы – и адресовало себя равнодушному обществу.

Индивидуальность назло всем и вся выражала в искусстве себя, намеренно провоцируя приятный обществом стереотип мышления и жизни и росла в этой обречённой на поражение борьбе.

Художник из последних сил утверждал свой идеал – самого в своём несогласии с жизнью!


22:49 

АКТ ПЕРВЫЙ. Открытие Русских сезонов.

Восток и Запад не более как понятия направления. Географически – Запад это то на что смотрят с Востока.

В действительности с Западам мы соприкасаемся через узкие щели в самой протяжённой в мире границе. И здесь, как в поистине культовом сооружении досужим вымыслом создано великое множество скрытых препятствий, которые невозможно миновать без ущерба. Ущерб неизбежен! Моральный или материальный, либо тот и другой.

Угроза ущерба должна напоминать «нашему» человеку, дерзнувшему поехать на Запад, что он всё ещё «наш человек», что он всецело зависим от произвола всевидящей власти.


Таможня, как и комитет безопасности воплощают собой отеческое отношение строго, но справедливого отца многочисленного семейства к блудному, беспутному сыну. Здесь вам дают понять: вас видят на сквозь, но но закрывают глаза на мелкие шалости, пока вы послушны.


Первым рейсом на пароме «Ильич» Василий вывозил меня вместе с Виктором.

Нас сопровождали жёны и дети, Василия – папа и любимая девушка. Наш багаж, сам по себе, - являл собой зрелище. Мы везли картины, холсты, краски, подрамники, этюдники, теплые вещи, запас консервов, кипятильник и конечно же выпивку.

Следуя совету Василия, мы взяли с собой всё, что было только возможно, что бы быть готовыми к любым поворотам судьбы.
Всё это богатство за полтора часа до досмотра загромоздило вход на таможню.

Таможенники, проходя, озирались, их, видимо, давно беспокоило грядущее переселение народов – мы демонстрировали, что оно уже началось!

Василий прогуливался в любимом ритме «ту-степа» и из рюкзака разминался шампанским. Мы же чувствовали себя стоящими «на пороге»…

Время тянулось, внутри росло возбуждение, возможно внешне мы были спокойны, но это было состояние лунатика, который вышел погулять по карнизу.

…Мы в последней инстанции, на пороге чего-то иного… мы выступаем в роли художника, а «Здесь» их просто не любят… Право на существование «Здесь» можно заслужить лишь, будучи законопослушным, работающим и политически грамотным.

… Негодование росло от непроизвольно приходящего на ум сравнения: Там можно жить в коробке на улице и оставаться при этом свободным человеком, который при желании может воспользоваться своим избирательным правом. «Здесь» в коробке жить не дадут – просто из принципа! «Здесь» основой является принцип «Всеобщего равенства», понятый и соблюдаемый большинством, как принцип единообразия.

Индивидуальности право на выражение даётся по разрешению сверху, но заглядывать в верх, и не видя там ничего, делать вид, что ты заглядываешь в чьи-то глаза, - ситуация невыносимая для художника и свободного человека!

Народ прибывал. Отъезжали мы не одни, но все прочие выглядели много скромнее.

Таможенники проходили мимо всё чаще, взгляд их становился всё жёстче. Воздух, казалось, уплотнялся с каждой минутой и им трудно было дышать.
…но мы же художники! Мы едем на Запад! Потому, что только там уважают и любят художника!
Запад – единственное место, где возможно его биологическое обитание!

В самом явлении «Художник», как в капле воды, отразилась мечта, вдохновляющая человека к жизни, и эта жизнь возможна только на Западе!

Быть художником – значит иметь бессрочный лотерейный биоет, который в любой момент может выиграть!

Ведь человек оттого и несчастен, что мается на твёрдой зарплате, предпочитая хлеб и с маслом – мечте. Он, что-ли создал потрясающую воображение цивилизацию Запада? Он был и остаётся её рабочей скотиной!

Если Художник, Творец! Только он способен терпеть голод и нищету, способен затаиться в презрении к нему окружающих и где-то в тени тайно родить то, чего ещё не было. Только он способен создать то, что потом будет приятно щекотать ленивого обывателя, заплывшего жиром и нуждающегося как в воздухе в развлечении.

У спящего сознания нет иного способа убедиться в том, что оно существует, оно нуждается в воздействии кого-то извне и согласно за это платить.

Запад – давно уже мир живущий для развлечения и в этом мире художник вправе надеяться продать свой талант подороже




Виктор Андреев
Анатолий Дмитриев

17:49 

Когда внутреннее напряжение в нас достигло той интенсивности, при которой теряется координация движений, тело оказывается собранным на шарнирах, а в голове всё скачет и путается, и ты можешь снести только рваную словесную чушь - к нам вальяжной походкой уверенного в себе маленького человека, подошёл местный начальник в расстёгнутом кителе и сигаретой в руках.

С нескрываемым удовольствием он посоветовал нам сильно не обольщаться, поскольку с таким количеством барахла, он нас за кордон просто не выпустит. Разрешение Отдела культуры было ему не указ, и он посоветовал им нам подтереться.

Он располагал временем и склонен был немного по- рассуждать.

Он до сих пор так и не понял, что подразумевается в разрешении на вывоз, если на нём стоит штамп «Без оценки». Картина, даже безнадёжно плохая, должна стоить хоть что-то: краски, холст, рамки из дерева, а это стратегический материал, наконец…Он поставлен здесь блюсти интересы державы и должен с нас хоть что-то, но взять.

Вот тут Василию в первый раз изменило его вдохновение, и он чуть не погубил в зародыше наш первый Русский сезон.

Он мгновенно утратил кураж, встал в позу просителя и заглядывая в рот, под усы, откуда шёл дым у начальника, проникновенно поведал: то, что тот посчитал за картины – просто недоразумение, дети и то лучше рисуют; что испорченный холст и засохшие краски не могут иметь никакой продажной цены, и если дерево столь ценно и держава с ним не в состоянии расстаться, - ребята мигом снимут испачканный холст и всё дерево честно сдадут…

Начальник твердел на глазах от этих речей, потеряв терпение он резко его оборвал, заявив, что сам Василий, ему прекрасно известен и он знает наперёд любой его аргумент, что будь его воля на то, он бы и Василия никуда не пустил, чтобы не позоритл отечество.

Василий стушевался и стал незаметен. Меня уже колотило, но я нашёл аргумент. Основным завоеванием эпохи было то, что нас могут выслушать перед тем, как схватить за кадык.

Я уцепился за повисший на нас как балласт штамп Отдела Культуры на наших картинах: «Без оценки», и стал логически вслух рассуждать, картина с таким клеймом не то чтобы не имеет цены – тогда неизбежны сложности со взятием пошлины, но прямо напротив, «Без оценки» значит прямо обратное – картина не оценивается как собственность её автора, и он ничего должен платить как художник. В этом нужно видеть зарождающееся право художника.

Ничего удивительного в том, что Отдел заведующий делами культуры не авторитет для таможни – их ответственность перед обществом просто не соизмерима. Но он охраняет культуру, в том числе и художника, иначе тот вымрет, или уедет и не станет его, а потом не станет культуры…

Логика дала результат, начальник заколебался, но зацепился за принцип: он принял решение и не может его изменить!

Я, глядя ему в глаза, по-слогам произнёс: «Плох тот начальник, который принимает решения, которые не в состоянии изменить». Он повернулся и просто ушёл, махнув рукой в сторону нижних чинов, дескать, пусть теперь они там с этим всем разбираются.

Как были в мыле, мы оказались в таможенном зале и его проскочили со всем багажом, с сеткой с контрабандным шампанским, икрой, которую всучил нам прагматичный Василий и пятью сотнями советских рублей у меня в Брюках в Заднем кармане – я забыл их отдать его папе.

23:06 

Последний кордон – воображаемая черта из-за которой манит заграница – пахнущий сырым сукном и кирзой.

Ледяной ветер на пирсе, внутри корабля тепло, непривычный запах и мягкий палас под ногами. Ты чувствуешь дрожь скрытого внизу механизма и понимаешь что здесь ты уже за кордоном, ты за всё платишь в валюте, тебя обслуживают с непривычным, - надо полагать фальшивым радушием, - но пока у тебя есть ещё деньги ты самый, что ни наесть, иностранец!

Нормированный к вывозу запас коньяка – один литр на одно лицо – был почат сразу по водворению в каюте.

Каюта: две койки с мягким матрацем, душ и гальюн, где были обнаружены два стакана, - именно то, что нам было нужно в данный момент. Время подходило к полуночи, именно тогда должно было состязаться отплытие.

Василий поинтересовался нашим устройством и изобразил предел удивления увидив пятьсот рублей не нужных здесь никому кроме таможни. Как человек с жизненным опытом, он посоветовал их мелко порвать и спустить в унитаз.

Мы умотались настолько, что мысль Василия, в которой ещё оставался резон, дескать, здесь ещё советская территория и за всеми неусыпно следят и вот- вот придут за рублями, - не возымела своего подавляющего действия. Не помогал и коньяк. И только прикончив вторую, и почав третью, мы почувствовали, что напряжение в нервах упало.

Изнутри грел коньяк, но чувство, что всё позади и теперь всё в наших руках – грело сильнее.

Василий ласкал нас взглядом как убежавших из школы подростков. Правда на пустые бутылки смотрел с сожалением, и посоветовал, правда, без особых надежд, - коньяк сэкономить и потом в Стокгольме продать. Сетку с шампанским он предусмотрительно у нас отобрал.

Мы были глухи к советам, поскольку заканчивая третью мы уже сформировали позицию: мелочная расчётливость как вероятная форма предстоящего нам бытия за кордоном опровергала идею художника и не вязалась с мечтой Тома Сойера. Мы решились жить широко, а там хоть потоп.

Ночью, когда «Лукич» сопя и дрожа продвигался в нейтральные воды, мы не спали, - гуляли по нему до утра, правда ещё с опаской, по-стеночке.

Наутро, проспав завтрак и похмелившись, мы обнаружили, что нормированный запас на двоих за ночь иссяк.

Мы отправились осторожно оценить магазин и, заодно, испробовать волшебную силу «кронштейнов», - так ласково назвал шведские кроны Василий.

Шотландское виски стало любовью с первого взгляда, оно пахло Западом, будило осевшую в памяти английскую литературу и укрепляло уверенность в неизбежности Чуда!

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.



19:45 

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.

Наш душевный подъём заразил даже Василия, он освежался шампанским, забыв, что в Стокгольме оно стоит «кронштейнов».

Следующей ночью, когда шторм достиг своего апогея и паром нещадно качало, мы, втроём, плясали брейк данс в ночном баре.
Палуба всякий раз убегала у нас из под ног, гремел залихватский кабацкий мотив с кассеты, с которой не рустовался Василий, пьяные шведы пели и хлопали в такт, и даже с кухни пришли посмотреть – как гуляют художники.

Несомненно, мы увлеклись, и незамедлительно вышел прокол: Виктор, оказавшийся в каюте чуть раньше меня, упал и мгновенно уснул, но дверь запереть всё же успел, и я был не в силах его добудиться. Остаток ночи, наедине со своими мыслями я шатался по кораблю.

В холле было по-настоящему душно, на палубе дул пронизывающий ледяной ветер, вздымались волны и брызгало пеной в лицо.

Будущее уже не манило как прежде, - жить расхотелось, навязчиво шёл на ум Мартин Идеен… Но «Лукич» - неуклонно сквозь шторм содрогаясь всем телом, продвигался вперёд.


Утро было волшебным! Солнце ласкало, воздух был свеж и прозрачен. «Лукич» шёл среди скал, поросших ажурной весенней растительностью. Строения всевозможных цветов, катера и яхты у берега, чайки в кильватере и лебеди, с одним только присущим достоинством! Лебеди здесь любят встречать корабли.
Шведская таможня – аккуратный сарай. Ленивый жующий резинку таможенник.
Такси степенно плывущее по дороге без ям, всё в разного рода в рекламе. Город, залитый солнцем, тут т и там отблеск воды, те же скалы вокруг и деревья на них. Улица Шкафов, где снимает квартиру Василий. Твёрдая земля под ногами, хотя нас ещё ощутимо качает.


Следующим утром мы протрезвели и погода испортилась.
Лил дождь, чуда не происходило, мы слонялись из угла в угол по квартире Василия.
Запад остался равнодушным к нашему появлению. Русская речь на другом конце телефона интересовалась не искусством, а русской контрабандной икрой и надоевшей ещё дома русской отравленной водкой.
Виктор снял телефонную трубку и задумался, услышав телефонный гудок, - звонить было некому… На что Василий коварно, но твёрдо сказал: - «Снял, клади на стол два «кронштейна, - это запад и здесь за каждый звонок нужно платить».


20:38 

Картины, которые он у нас купил ещё дома, а мы их просто ему вывозили, он у нас отобрал, унёс к себе в спальню, сопроводив комментарием – мол, к картинам руки не тянуть! Это как ни странно несколько вселило надежду на то, что искусство не зависит от настроения и ещё представляет собой какую-то ценностью.

Прогулка в город, которой постарался развлечь нас Василий, не подняла настроения.

Всюду всего было навалом, но всё было чужое и не возбуждало у нас аппетит, тем более мы маялись животом, объевшись бананов.

На «Т-Централен», - станции метро с дурной репутацией, мы натолкнулись на ничком лежащего негра. Двое полицейских составляли над ним протокол. Виновник драмы с разбитым лицом кружился вокруг и что-то объяснял. Кругом всё было завалено мусором, флегматичные панки и металлисты в заклёпках вяло развлекались событием.
Проездной билет на месяц на метро обошёлся нам в двести «кронштейнов». Выпивка здесь стоила в два раза дороже, чем на ставшем родным нам пароме, гуляние на котором изрядно порастрясло наш актив.

Слово предчувствуя грозящую нам некредитоспособность, Василий потребовал вернуть ему полсотни «кронштейнов», которые он заплатил ,сделав для нас приглашение. Он жаловался на бедность, объясняя, что это ему – «На хлебушек только».

В отношениях созревала неловкость: организатор и вдохновитель Русских сезонов, претендующий на пятьдесят процентов успеха, наш менеджер, гид и гостеприимный хозяин… и такой поворот!

Как деловой человек, он вправе был получить расчёт за усилия и дальше ждать созревания плодов.

Мы прокисли, настроение упало, внутри всё сжалось в твёрдый неприятный комок. Василий хандрил, ходил по квартире в трусах, и клял свою несчастную жизнь, вечную неприкаянность и отсутствие денег.

Как выяснилось, у него не было даже денег, что бы заплатить за квартиру, где всё было чужое за исключением картин.

«Это же запад!» - заклинал он даже не к нам, а к Всевышнему, - «не заплачу, меня выгонят и я сдохну на улице!»
Из-за его страсти к искусству ему отказали в пособии. У него не хватало времени на изучение шведского языка из-за постоянных разъездов.
Иногда волнами его обуревало решимость.
«Я пойду и скажу им, что я – коллекционер и поэт, а память мне отшибли в психушках когда я боролся с режимом. При всём желании из шведского языка я смог выучить только «хей» и «хей-до» , «привет» и «пока», пусть мне заплатят пособие! Здесь на Западе я одинок как перст, я чужой, а на родине я теперь иностранец.



20:45 


Мы слушали и чувствовали, что мы виноваты, потому, что всё время у него на глазах и мешаем его одиночеству.
Я пытался его успокаивать.
Зачем же он – поэт и ревнитель Русской духовности так рвался на запад, - мог, как другие лелеять её дома, как все в кочегарке.
Он совершенно серьёзно мне отвечал, что в кочегарке работать не может, поскольку он человек настроения и ему необходимы новые впечатления, к тому же он слаб здоровьем и не пригоден к тяжёлой и вредной работе.

Когда тоска становилась невыносимой, Василий о нас забывал, - как есть, в трусах ложился ничком на краю чужого ковра, сжав коленях обе ладони. Рвал душу знакомый кабацкий напев и нам казалось, что он плачет в ковёр.

Беспокойство его, казалось, находилось в едином ритме с природой. Стоило выглянуть солнцу, оно его отпускало, и он говорил, и говорил…
Он говорил день и ночь, забыв про еду и усталость. Мне не забыть этих его монологов. Как Василий говорил о любви!
«Я поэт, я – истерик! Я человек настроения. Любовь – это моё постоянное состояние души!»

Объект приложения любви – Родина, солнечный плес, искусство и, конечно же женщина! Любовь к отчизне – это состояние души, но любовь к женщине – это процесс, это познание.
Женщина раскрывает себя, - потаённый инстинкт трепещет в ней как готовая развернуться часовая пружина. И совершенно не важно, красива она или нет, - в ней пробуждается подлинная стихийная красота, жаждущей оплодотворения природы!

Все женщины – эта одна женщина, это единая всеобщая мать мироздания. Постичь природу реальности можно лишь любя женщин земных.

В речах Василия чувствовалось прекрасное знание предмета, гордость мастера своим мастерством, и любовь к инструменту, которым он производит операцию на живом организме.

Метафорически он называл этот процесс «пилорамой» или «плясать дробовицкого»

Заключительным аргументом «тождества в разнообразии» женской природы была фраза, которую он просто скандировал среди притихшего на ночь Стокгольма, - так, что Виктор испугавшись проснулся и из всех ночных моментов помнит только её: «Есть писюльки маленькие, и есть писюльки большие!»

Запад же он не любил. Не любил за мучительное чувство сиротства, за приступы ностальгии, за отсутствие здесь женщин способных к взаимной бескорыстной любви…

«Здесь на Западе верят только в наличные! Здесь цивилизация подавила человека, опустошив его душу".
Запад – это мир, в котором человеческое одиночество неприкосновенно и охраняется конституцией.


20:05 


Он выводил нас на балкон, указывал на прямоугольники светящихся окон и убеждал: там живёт обыватель, равнодушный даже к обилию хороших и продуктов. Придя с работы, он ест одни и те же сосиски с капустой и запивает их пивом.

У себя дома человек старается забыть о механизме большого города в который он неизбежно включён, где как винтик он связан с тысячами других винтиков: своею профессией, телефоном, кабельным телевиденьем и подоходным налогом, счетами, которые каждый день приходят, к нему - и всем тем, в чём он так или иначе нуждается, от чего он неизбежно зависит.

Он приходит домой, он устал. Включает телевизор, заглядывает в холодильник, вытаскивает банку пива, сосиски… Дома его душа принадлежит ему одному, он стремиться забыть день вчерашний и не хочет думать о дне завтрашнем. Дома он становится самим собой, превращаясь в человеческое существо понуро забывшееся у экрана с бегущей картинкой.

Стокгольм представлялся нам городом, где обыватель сидит у телевизора, а по улицам запросто разгуливают сумасшедшие, поскольку «социал» из экономии распустил их по домам, что бы не тратить денег на бессмысленное лечение.

Сумасшедшие не просто прогуливаются, они на каждом шагу предъявляют себя, то стоят столбом посреди людского потока, изображая внезапное озарение, то говорят сами с собой, то устав думать, - орут куда-то перебежками крадётся по-стеночкам.

Сумасшедших и наркоманов здесь детально не различают, их дружно боятся.

Полиция приходит в город по праздникам. Главный праздник в Стокгольме это «Вик –энд»! Полиция красуется в людном месте у всех на виду, когда рассудительные обыватели, заправляющие рюмку водки банкою пива волоком пробираются по направлению домой. Домой к своему одиночеству.

Оказалось, что Запад породил какую-то нечеловеческую психологию если кто-то, кого-то, например, ударит чем-то тяжёлым, а потом с присущей этому миру, основательно рассечёт и пропустит через электрическую мясорубку, то ему за это ровным счётом ничего не грозит. Его покажут по телевизору, возьмут интервью и отправят в психушку из которой местная администрация его тут же выпишет на поруки к родным – управляет всем экономия.

Если же его признают нормальным и будут судить, что невозможно, то суд и общественность будет интересовать не само преступление, а то, как преступник дошёл до жизни такой. Негодование, которое вызывает преступник у нас, здесь давно уже подменило склочное любопытство


19:59 

Здесь и рассуждают совершенно иначе: если подсудимый сделала такое, то тот, потерпевший, что стал теперь уже фаршем сам виноват.
Все изначально сходятся на том, что нормальный человек такого сделать просто не может без веских причин.


Если осудят – посадят года на три, если не на год. Их тюрьмы – всё равно, что санаторий у нас, - можно заняться спортом, самообразованием, закончить юридический факультет, - на выходные, выдав деньги на пиво, отпускают домой, и в тюрьме экономия .

В то же время, виновного в финансовом преступлении, а это сокрытие доходов и уклонение от налогов – основной вид спорта на Запад, - виновного ждёт лет двадцать тюрьмы, - можно закончить три факультета и защитить две степени, но в остальном никаких поблажек. Поскольку экономика – это святыня и финансовое преступление равносильно измене. И все в своём общем негодовании с таким приговором будут согласны.

Мы слушали, кивали, но так до конца и не верили, но всё оказалось очень похоже. Позже Галина, прожившая в этом ужасе двадцать лет, нам его подтвердила.

Василий позвонил ей и сообщил о том, что он нас привёз, но мы ему надоели. Она потребовала нас к себе на свидание и Василий не счёл за труд отвезти нас и сдать ей с рук на руки.

Галина ввела нас в курс здешней действительности и дополнительно всё объяснила.

Она сказала: - «это Запад! Здесь в почёте лишь деньги! Здесь не тот интересен собой окружающим, кто сам по себе интересен, а тот у кого в банке есть счёт, - только тот интересен!»

Мы ели пиццу за её счёт в маленькой итальянской пицерии, а она нас учила:

«Здесь, если тонешь – тони! Это Запад! Вы приехали на Запад и должны это понять. Если упадёте - поднимем. Будет трудно – поможем, не даром конечно… Но если будете ныть – мы вас добьём!»

Пица становилась поперёк горла от этой науки и мешала глотать, Запивали её мы красным кислым итальянским вином.


В Стокгольме наступила весна. Мучительное томление закончилось и исчезла вместе со скверной погодой.

Впереди нас ждали ветры и град, и снег и проливной дождь, но той погоды, что была, такой мерзкой промозглости, слишком уж ленинградской не было никогда, - наверное мы её привезли вместе с собой.

Василий обрёл душевное равновесие, сдав нас на попечение Галины, которую мы теперь ласково называли Галочкой.

Галочка порхала, спотыкаясь на каблучках по Стокгольму и с удовольствием демонстрировала среду своего обитания.
Мы восхищались всему с лёгкой душёй, поскольку великолепие живописных атрибутов современного города естественно воспринималось как достойное окружение очаровательной Галочки.

Всё перевернулось в нашем сознании с Виктором и мы были влюблены в этот город и в Галочку до слёз умиления.

Мы узнали, что такое дорогой магазин и догадались, что такое дешёвый, поскольку войти в него Галочка на отрез отказалась.
Узнали что такое «Валентина», «Диор», «Паб», «Энко», увидели магазин дорогой модной одежды, который содержат два гомика и ходят по магазину в носках.

Увидели улицу дорогих проституток. Узнали, что такое китайская кухня – разная живность, которую невозможно идентифицировать – в этом и состоит искусство китайцем и ещё в том, что кажется, что наелся до отвала, а через час желудок снова пустой.

Оказалось, что японская кухня была задумана как полная противоположность китайской – всё подаётся сырое, жарить, варить предоставляют тебе самому. Весь кулинарный эффект достигается за счёт множества экзотических соусов.

Глазами Галочки мы поглощали новый для нас мир, но наши глаза видели только её.
Вот Галочка в новом костюме от «Валентины» в баре отеля «Шаратон», где мы разогревшись коктейлем, так и не рискнули сыграть на счастье в рулетку, зато сфотографировались с улыбавшимся до ушей негром-швейцаром в генеральском мундире.

Вот Галочка проверяет на нас эффект модной дорогой бижутерии, купленной вместо оплаты телефонного счёта.

Вот Галочка хохочет над нашими вытянувшимися физиономиями, когда мы столбенеем над счётом за виски и японскую кухню, в то время как японка в кимоно ждёт в традиционном поклоне.
«Добавь ещё пятьдесят крон, и она будет твоя!» - смеётся Галочка.







22:45 

К концу недели, проведённой в Стокгольме наше положение окончательно определилось.
Василию удалось заманить Дину Бродскую к себе на квартиру. Она взглянула на картины с молчаливой брезгливостью, толком ничего не сказала и хлопнув дверью машины уехала.
Галочка представила нас мистеру Эрику, хозяину галереи «Модерн Арт» в самом центре Стокгольма, - оказывается у него она и работала.

Это был «Старый город», где средневековые дома, узкие улочки причудливо сочетались с атрибутами современной торговли, где постоянно ходили толпы туристов.

Сам дедушка Эрик был боевой бодрый старик, пятьдесят лет торговавший искусством и все эти пятьдесят лет на столе стояла бутылочка шотландского виски. Эрик пил исключительно «Грант». Наши с ним сыновья были ровесники. Эрик был молод душёй и в русском искусстве усмотрел перспективу.
Нам с Виктором налито виски, - мы пьём и молчим. Василий, стоя, жестами восполняя английский язык, - говорит без умолку. Галочка, улыбаясь, время от времени неспеша переводит то, что Эрик ещё не допонял, - в английском он не силён.

Мы получаем аванс!

Мистер Эрик в приподнятом настроении, наливая нам виски, он шутит: «Зовите меня не Эрик, а запросто – Грант!»

Подогретые авансом и виски мы обретаем веру в себя. Василий прагматично исчезает, унося треть аванса, в то время как Галочка приглашает посетить очередной ресторан и отметить получение аванса и предстоящий триумф. В нас верят. Мы начинаем жить ожиданием триумфа.

Василий договаривается на выставку с Гётте, у которого он с успехом выставлялся на прошлое Рождество. Аванса нам здесь не дают, но обещают посильную помощь. Василий доволен и этим – хоть что-то, - с юмором рассказывает, как в прошлое Рождество Гётте украл у него десять бутылок вина, приготовленного расслаблять посетителей.

В галерее «Терсус» тем временем открывается выставка – невнятный шведский художник. Всё со стаканчиком – так здесь отмечают открытие. Василий представляет нас как «руско кунстнаре» пожилой шведской паре уже всё осмотревшей и сидящей уже за столом. Нам он говорит улыбаясь: «А это местная хронь! Здесь все не прочь выпит на халяву! За этим и ходят по выставкам».

Буссе, так зовут подгулявшего шведа, - оказывается он готов взять нас с Виктором к себе на квартиру. Буссе дома почти не живёт и пускает к себе приезжих художников. Он старый друг Гётте и сам художник – любитель. Нас грузят в белую «Мазду» и везут на окраину, в Норсборг на границу Стокгольма. Василий в качестве переводчика с нами, он рад, что так легко устранил препятствия к своему одиночеству.
Я наоборот, озабочен, ведь со шведами нужно будет как-то общаться… Василий велик как школьный учитель.
«Вы в Стокгольме неделю, пора уже выучить английский язык!»







21:39 


Переговоры о сдаче квартиры проходят удивительно быстро, мы согласны на всё. Нам как русским художникам и готовы взять в уплату картины которые мы нарисуем в Стокгольме. Нас учат общаться с «Шарпом», японской стиральной машиной, с кабельным телевиденьем, отдают в распоряжение содержимое холодильника из которго Буссе достаёт початую литруху шотландского виски и предлагает отметить наш договор. Потом мы мчимся на улицу Шкафов где Василий демонстрирует шведам коллекцию и упорно пытается всучить самовар. И вот мы одни. К нашем распоряжении квартира, - и виски, которое стоит на столе.

Буссе отбыл на вик эндк своей даме, пошутив, чтобы я отвечал на звонки, что он уехал играть в гольф в Португалию. Тем же вечером мы узнаём, что Гётте уговорил своего друга художника Линберга сдать нам свою мастерскую в центре Стокгольма с оплатой картинами, которые мы там нарисуем.

На следующий день Галочка нас кормит форелью и согревает красным французским вином.
Чудесным образом решились все наши проблемы. Картины, даже ещё ненаписанные, оказались твёрдой валютой – оставалось только работать, но будни почему-то не наступали.
Мы с удивлением испытывали упругую среду, которая нас окружала, в её основе был человеческий интерес к нам как к художникам. Это чувство было ново и увлекательно. Это была «обратная связь», которой прежде недоставало.

Мы обживались в непривычном для нас мире, где «невозможное» было не до конца невозможно, и результат всецело зависел от верно выбранной точки приложения усилий.

Здесь, в этой реальности разум как способность предвосхитить, рассчитать ситуацию, из чреватого шизофренией довеска к сознанию превращается в эффективнейший инструмент. Запад и нравился всё больше и больше.








22:08 


Мастерская художника Линберга находилась в старинном здании, которое почему-то «Мюнхенские пекарни», где располагался культурный центр: национальная, хотя самих художников встретить там можно было достаточно редко.
Сквозь треугольное окно в скате крыш открывался вид на Старый город – открыточный символ Стокгольма.
Хозяин, судя по произведениям на стене, был художником графиком, рисовавшим, за редким исключением, одних только быков и коров почему-то на фоне старого города. Идейным центром экспозиции на стенках нашего ателье была несомненная находка художника – бык, с орлиными крыльями покрывающий корову в небе Стокгольма. Город был именно тем, что открывался нам из окна.
Мы уже называли мастерскую по-западному – ателье. Оно было удивительно светлыми чистым, когда мы туда заселились. Свет лился из матового фонаря в потолке, пол застилали коврики, всюду стояли предметы деревянного быта, скульптуры из глины, бумажные цветы – одним словом – свистульки.

У окна круглый стол, диванчик и скрипучий древний приёмник. Это был уютный будуар с деталями женского туалета, забытыми в самых разных местах, поклонницами коровьего менестреля.
Мы превратили будуар со свистульками в настоящую фабрику. Буссе и Гётые , навещавшие нас, всё меньше его узнавали: свистульки исчезли пол мы застелили бумагой, пространство занимали холсты, палитры, банки из под пива с разведённой в них краской. Рокотал привезённый мною компрессор, источая масляные облака, которые за отсутствием вентиляции оседали на всём, что придётся.
Сбылась мечта Виктора: на остатки аванса были куплены автомобильные спреи, которыми местная шпана украшала городскую метрошку. Спреи дали яркость и быстроту исполнения.
Атмосфера которую мы создали в ателье заразила шведов. Буссе забросил свою вечернюю студию и приезжал каждый день, по часам, пил пиво, следил за процессом и просил разрешение попробовать.

Дверь в коридор была настежь открыта, на всём этаже мы были за редким исключением одни, и лишь изредка появлялись «свенска кунстнаре» мышью минуя открытую дверь, откуда исходила живописная вонь.

Дневники художника

главная