Этот дневник - книга художника Анатолия Дмитриева о том, как развивалось неформальное искусство в СССР, в Ленинграде в конце 80-х годов. Книга "Русские сезоны в Стокгольме" была написана после трех поездок группы ленинградских художников в Стокгольм с выставками.
Этот дневник - память, к сожалению, книга не была опубликована при жизни художника, существует пока только в машинописном варианте, надеюсь, те, кто будет читать этот дневник, смогут многое узнать и понять о жизни творческих людей того времени.
Я надеюсь, что это произведение найдет своих читателей, жду ваших мыслей и коментариев

Иван Дмитриев


«Говорите, пишите обо мне всё, что угодно,
только фамилию печатайте правильно!»

Из телевизора.


«Только не обобщайте!
Прошу вас, не обобщайте…»

Отзыв критика.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:03 

Действующие Лица

Василий Истратов – Основатель Русских сезонов в Стокгольме, бизнесмен, коллекционер, поэт и художник.
Виктор Андреев – Художник – абстракционист.
Анатолий Дмитриев – автор и издатель трактатов: «3-я Концессия», «Опыт реабелитации абстракционизма ми апологии его исключительности», «Русские сезоны в Стокгольме», художник – абстракционист.
Евгений Орлов – Художник. Ученик и последователь Н.К. Рериха.
Валентин Афанасьев - Скрипач, художник-абстракционист. Последователь Маха Авенариуса.
Евгений Марышев – Скульптор, член Союза художников. Художник- «Экзистенциалист».
Вячеслав Шмагин – Художник.
Владимир Брылин – Художник – «конструктивист», коллекционер и поэт.
Глеб Богомолов – Художник – абстракционист, признанный лидер движения.
Валентин Савченко (Савчеко) – Художник , поэт, фотограф. Создатель «Сенс-арта».
Владимир Лисунов – Художник «Первой волны».
Сергей Ковальский – Лидер ТЭИИ, Основатель Пушкинской, 10. Художник, коллекционер и историк движения.
Юрий Гуров - Художник, скульптор.
Сергей Лозин - Художник.
Геннадий Гарвард – Художник
Святослав Чернобай – Художник, поэт, сказочник.
Виталий Титов - Художник.
Игорь Орлов – Художник , брат Евгения.
Александр Игнатьев – Фотограф
Евгений Гербольдт, Папа Саша – Соседи Анатолия по дому.
Яна Волковская – Девушка, по образованию искусствовед.
Галина Крон - бизнесмен. Коллекционер и дама в искусстве.
Эрик Паульсон – Хозяин галереи «Модерн Арт», Стокгольм.
Гётте Терсеус - «Хозяин галереи «Терсеус», Сткгольм.
Дина Бродская - Хозяйка галереи «Нарва», Стокгольм.
Алин Гоген - Искусствовед, правнучка Поля Гогена.
Буссе Сандерберг – Художник – любитель, потомок викингов.

А также: Русские, шведы, мужчины и женщины, люди, не равнодушные к искусству, телемастер, милиционер, бандиты, таможенники…и пр.

22:28 


Куда девалась шведская сдержанность: очередь оживилась и приняла в свои ряды иностранцев, обсудила даже достоинства пива различных сортов.

Отправной тезис Виктора, к счастью, просто не поняли, переводить его я, благоразумно, не стал.
Виктор стоял на том, что названия пива различны, а по-сути одно – моча и моча, только газированная, - газируй мочу и её будут пить!
К этому выводу он пришёл однажды, хлебнув утром пива из банки, которая открытой простояла всю ночь.
Вернувшись, мы устроили праздник с плясками под любимую музыку Василия Истратова.
Наутро Евгений, со всей серьёзностью заявил, что жить на квартире он не желает, поскольку ему мешает «аура» Василия Истратова! Жить он будет у нас в ателье – ему удобнее спать, там, где он работает. Объяснения не помогли – у Василия была сильная аура – Евгений стоял на своём.
Каждое утро, приезжая в мастерскую, мы застали Евгения с новой картиной. Это было тем более странно, что ещё по-приезду, оценив наш живописный заводик, он покачал головой и с достоинством сообщил: «Я в тираж не пойду!»
А тут, что ни ночь – то картина! Тут недалеко было до зависти – наш завод мог только мечтать о подобном эффекте.
Евгений признался, что на пароме он время, как мы, не терял и вытащил пачку эскизов, каждый размером в ладонь. Наша зависть, не родившись, иссякла. Живописный завод не мог творить по эскизам, от них можно было разве что оттолкнуться, но дальше всё должно было идти по-живому, в формате. Евгений же за ночь раскрашивал линейный рисунок.
Аура Василия оказалась сильнее Евгения. Очередным утром мы его нашли в ателье с новой картиной, но уже без лица. Он сообщил, что сегодня ночью он чуть не умер, поскольку у него началось весеннее обострение желудка.

22:37 

Поэтому – вполне понятно, что основной стимул «вик –энда» - успеть до закрытия.
«Систем булагет» – единственное место где в Швеции можно постоять молча в очереди, и если повезёт – в течении часа. Выбор напитков описанию не поддаётся, хотя кубинского рома я там не нашёл.
Абориген на выбор не обращает внимания, предпочитая всему «Абсолют» - шведскую водку, которая по традиции запивается пивом, впрочем. Как и всё остальное.
Шведы – патриоты в усвоенных ими с детства привычках.

Солидные, ощущающие свой вес, - пьют шотландское виски, пролетарии – водку, богема как и всюду – всеядна и предпочитает «халяву», но запивает пивом, даже ликёр и французский коньяк.

Я был влюблён в шотландское виски и спешил приобщиться к своему открытию как можно скорее Евгения. В округе улицы Шкафов нужного магазина не оказалось. Английский язык к тому времени с лёгкой руки Василия я в основном изучил. Главный секрет был в том, что бы ничего не боятся, - расслабиться и говорить что приходит на ум. Соблюдая общую характерную интонацию, - пусть они думают, - поскольку они его сами не знают, - если захотят, разберутся.

Язык вел нас к желаемой цели и по мере приближения к ней, взаимопонимание становилось всё более прочным, - в магазин нас просто под руки ввели!

23:15 

Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов с ревностью к Дягелеву и потаённым ещё замыслом Русских сезонов в Стокгольме. Он Представился поэтом и коллекционером искусства, проживающим в Швеции студентом курсов шведского языка и пожеланием купить всё на корню, прямо с выставки. Предложение было столь же заманчивым, сколь и пугающим. Деньги – это была та материя, которой всегда не хватало. Все мы, за исключением Глеба, были вынуждены работать. О Глебе было известно, что живопись его продаётся, не знали только куда и за сколько, он сам молчал как разведчик.
К этому моменту я уже восемь лет дышал нитрокраской в подвале на Гороховой, 28 – гробил здоровье под руководством Евгения Орлова, бригадира нашего экспериментального, участка по изготовлению рекламы. Спертую атмосферу подвала случайный человек не выдерживал, но крысам его населявшим она явно шла на пользу.
Виктор жил из милости на служебной квартире, иногда ходил на работу, за которую ему почти не платили, в то время как его жена изучала английский, шила, вязала, кормила и воспитывала дочь, находя время для занятия экибаной.
Брылин был обременён женой, с которой был давно в духовном разводе и двумя сыновьями. Не пил, не курил - воображал себя йогом – жил Духом, - лёд колол уже кто-то другой, получая за это его зарплату, но зато имел мастерскую, где кошки и блохи жили, почему-то, отдельно.
Другой участник «Аспектов» Валентин Афонасьев, будучи несколько от нас в стороне, пилил на скрипке в театре Музыкальной комедии, - первую скрипку ругал за бездарность, музыкантов за профессиональную глупость и пьянство, был всегда в галстуке и чёрном костюме и всегда – «под шафе».

Для всех искусство казалось лучшим, на что они были способны, что могли предложить в обмен на возможность заниматься искусством. Возможно, мы были тщеславны, но не были алчны: денег нужно нам было столько, чтобы успокоить семью, чтобы осталось на краску и водку. Водка спасала от беспокойства вызванного неопределённости нашего положения, когда вера в свою гениальность нас покидала, когда налетала грусть и действительность представлялась абсурдной и дикой, творчество – никому не нужной химерой, когда сами себе мы представлялись заурядными неудачниками.

Василий Истратов убедил нас в том, что наши картины есть материальные ценности, правда не здесь, а на западе, но он готов нам помочь Даром убеждения Василий обладал как никто, не жалея на него ни сил, ни эмоций. Мы тот час поверили – устали от беспокойства - хотелось поверить!
Василий картин не купил, а только зарезервировал, дав широким жестом по сотне за каждую, успокоив нас тем , что так обычно поступают на западе. Картины остаются у нас, а деньги мы вправе потратить – но когда мы толком ни во что не вникали – голова шла кругом и хотелось ходить колесом.


00:10 

Начало Русских сезонов я субъективно отношу к состоявшейся в апреле 1988 года выставке «Аспекты абстракционизма» и предшествовавшей ей «Февральской организационной дискуссии».
Ленинградский, ещё в ту пору, дворец молодёжи. Выставочный зал, завешанный одной только абстракцией. Наплыв заинтересованной публики. Телевидение – всё как полагается: ведущие Телекурьера, режиссер, камера «Бош», провода, о которые все спотыкаются. Репетиции: что говорить и как …Панорама…Крупные планы… И в результате вечером на телеэкране – мякина из слов и пятен, - с пятого на десятое , - к уяснению аспектов абстракционизма даже близко не подходящая.
Выставка была первой и как теперь представляется – последней, представлявшей абстракционизм в реальном его положении.
Она предлагала задуматься: либо абстракционизм – форма безумия, тихое помешательство, нашедшее своё предметное воплощение либо сама реальность, зрителя окружающая: живопись, дворец, зал, публика и её восприятие абстракционизма есть аспекты абсурда.


В то же самое время под впечатлением происходящего я создал «Опыт реабилитации абстракционизма и апологии его исключительности» - трактат на тему «организационной дискуссии», поскольку в её результате единого понимания абстракционизма достигнуто не было.
Трактат включал в себя фотографии экспозиции и портреты художников. «Опыт» был издан мною собственноручно в пяти экземплярах, один из которых несмотря на содействие искусствоведа Воровского так и не был куплен Русским Музеем для отдела редкой книги и в нём находящегося.
И деньги были, и было желание не отставать от современных событий в культуре и было заседание комиссии, но в результате победила нужда – решили купить канделябр.
В ту пору ещё перестройка не коснулась сознания людей причастных к искусству своей профессией и общественным положением. Им казалось, что именно им перестраивать нечего – их задача сохранить свою вотчину. Они штукатурили стену отделявшую их мир от мира реального, в котором мы что-то пытались и рассудительно ждали пока одно всплывёт , а другое осядет. Тогда можно будет спокойно разложить всё по полочкам и в полном самосознании своей роли в искусстве объяснить профанам , что ценно , что нет. Полагаю «музей» в их представлении был чем –то неоднозначным и сложным, допускаю – узловым моментом культуры, но в аспекте «настоящего» это очень походило на кладбище.
Второй экземпляр я подарил Владимиру Брылину активному участнику означенной выставки.
Брылин – эмигрант по настроению души. Из Челябинска в Ленинград он приехал для того, чтобы работать здесь дворником., но быть ближе к Западу, где только и могли понять его как художника. Скалывая лёд на набережной Красного флота, он терпел унижение, холод и голод, но его согревала мечта , быть художником - означало уехать отсюда – туда, где уважают художника, где ему есть место жить, творить и наконец – умереть.
Главным его препятствием к мучавшей его жажде эмиграции была страсть собирательства – книги, рисунки картины пластинки – всё это было перевезено по частям из Челябинска, но дальнейшая перевозка на запад вырастала в проблему. Страшно подумать и поэтому я только предполагаю – Брылин никогда не мыслил себя как художника – в нём жил азарт коллекционера или лучше сказать – владельца «Музея себя самого» - Художника Владимира Брылина!
Экземпляр моего трактата был принят им без комментариев к его содержанию и , надо думать, был тут же внесён в каталог.
Третий экземпляр был с уважением преподнесён Глебу Богомолову, который сыграл роль «отца» в организации выставки. Его картины стали доминантой «Аспектов абстракционизма», и если отыскать по прошествии времени тогдашнего зрителя и если предположить, что он в здравом уме, то первым он вспомнит - вряд ли я ошибусь, - Богомолова!
Трактат Глебу понравился – подозреваю, что он его даже и не пытался читать – иллюстрации давлели над текстом, рассуждения были не столь убедительны, но всё же Глеб был единственным кто оценил мой труд по-достоинству и до сих пор помнит о нём. По сей день, я надеюсь, мой «Опыт» храниться у него в Красном углу.
Четвёртый экземпляр куда-то пропал – зачитали читатели, - что делать, писателю остаётся уповать и надеется, что хоть кто-то, что-то поймёт.
Пятый был подарен активному участнику выставки, единственному кто мог соответствовать Глебу по формату и числу представленных на обозрение картин – Андрееву Виктору- моему близкому другу, потом правда, был отобран обратно, поскольку Виктор по сути «Опыта» ничего не сказал и мне стало обидно. Его я по сей день храню у себя и постоянно стараюсь всучить почитать хоть кому-то. Читали, читают, но перечитывать не хотят!
«Опыт» прежде всего стал событием для меня самого. Я сделал усилие , собрал свои мысли и написал о том, что несколько лет меня занимало - как мог изъяснил своё понимание абстрактного искусства и его места в культуре. Реакция на мой труд так же событием для меня, заслуживающим отдельного осмысления может быть даже в форме трактата. До сих пор с неиссякаемым интересом я слежу за впечатлением, которое он вызывает, даже если нет ни реакции, ни впечатления.
Первой реакцией было неподдельное удивительное удивление - книжку крутили в руках, листали картинки, я тем временем млел, моя имитация книги имела успех, никто не предполагал, что это возможно…
В руках овеществилась история, это говорило само за себя. Забылось то, что ещё во время организационной дискуссии я предлагал скинувшись сделать альбом с портретами участников и репродукциями лучших картин, этого никто не воспринял всерьёз, хотя для портрета позировали с удовольствием.
Важный момент: у художника к книге совершенно особое отношение, можно сказать - оно интимно – поверхностно! Книга воспринимается целиком во впечатлении, которое она производит: вес, глянец обложки, качество печати, одним словом, солидность. Она должна быть убедительной в факте своего бытия. Так уж воспитаны. «Подполье», «неофициоз» - это только слова, жизнь строилась на предмете аналогов из совершенно иного, которые просеивались как золото по крупицам из доступных нам книг. Незнание языков восполнялось наитием, книга не читалась, она призревалась внутренним зрением.
Вдохновенный сей стоицизм стоил денег. Покупка альбома Хуана Миро превращалась в событие, праздновавшееся коллективно и долго. Сколько ночей проорали на кухне вокруг Золотого Альбома Дали! Солидный Альбом посвящённый художнику мыслился как точка его биографии, которую легко превратить в запятую. Апофеозом мечтаний было держать в руках альбом «себя самого» - это было равносильно признанию, предметному воплощению признания – миссия самовыражения воплотилась, страдания, беспокойство представлялись уже позади, книга давала право на отдых. С нею можно лечь в гроб со спокойной душой.
В такой примерно плоскости восприятия оказался мой «Опыт». Первое удивление быстро сменилось на недовольство – картинки в трактате были у меня не цветные, а чёрно-белый вариант художника устроить не мог. См текст трактата от него ускользнул . Читать? О проблеме абстракционизма? Участникам вполне хватило организационной дискуссии результатом которой можно считать тот факт, что во всём Ленинграде не набралось и десяти человек всерьёз занетых этой проблемой. Выставка – дело иное, для художника это «час высокого ДО»! Она имела успех. Книга отзывов была исписана от корки до корки и куда-то пропала. Участников не оставляло ощущение праздника, казалось что-то тронулось и первая точка всеобщего замерзания была позади. Сознание «Возможности» - чего-то пока что совершенно неопределённого , но чего-то совершенного и нового нас окрыляло.
Тогда-то на сцене и появился Василий Истратов…



22:08 


Мастерская художника Линберга находилась в старинном здании, которое почему-то «Мюнхенские пекарни», где располагался культурный центр: национальная, хотя самих художников встретить там можно было достаточно редко.
Сквозь треугольное окно в скате крыш открывался вид на Старый город – открыточный символ Стокгольма.
Хозяин, судя по произведениям на стене, был художником графиком, рисовавшим, за редким исключением, одних только быков и коров почему-то на фоне старого города. Идейным центром экспозиции на стенках нашего ателье была несомненная находка художника – бык, с орлиными крыльями покрывающий корову в небе Стокгольма. Город был именно тем, что открывался нам из окна.
Мы уже называли мастерскую по-западному – ателье. Оно было удивительно светлыми чистым, когда мы туда заселились. Свет лился из матового фонаря в потолке, пол застилали коврики, всюду стояли предметы деревянного быта, скульптуры из глины, бумажные цветы – одним словом – свистульки.

У окна круглый стол, диванчик и скрипучий древний приёмник. Это был уютный будуар с деталями женского туалета, забытыми в самых разных местах, поклонницами коровьего менестреля.
Мы превратили будуар со свистульками в настоящую фабрику. Буссе и Гётые , навещавшие нас, всё меньше его узнавали: свистульки исчезли пол мы застелили бумагой, пространство занимали холсты, палитры, банки из под пива с разведённой в них краской. Рокотал привезённый мною компрессор, источая масляные облака, которые за отсутствием вентиляции оседали на всём, что придётся.
Сбылась мечта Виктора: на остатки аванса были куплены автомобильные спреи, которыми местная шпана украшала городскую метрошку. Спреи дали яркость и быстроту исполнения.
Атмосфера которую мы создали в ателье заразила шведов. Буссе забросил свою вечернюю студию и приезжал каждый день, по часам, пил пиво, следил за процессом и просил разрешение попробовать.

Дверь в коридор была настежь открыта, на всём этаже мы были за редким исключением одни, и лишь изредка появлялись «свенска кунстнаре» мышью минуя открытую дверь, откуда исходила живописная вонь.

19:59 

Здесь и рассуждают совершенно иначе: если подсудимый сделала такое, то тот, потерпевший, что стал теперь уже фаршем сам виноват.
Все изначально сходятся на том, что нормальный человек такого сделать просто не может без веских причин.


Если осудят – посадят года на три, если не на год. Их тюрьмы – всё равно, что санаторий у нас, - можно заняться спортом, самообразованием, закончить юридический факультет, - на выходные, выдав деньги на пиво, отпускают домой, и в тюрьме экономия .

В то же время, виновного в финансовом преступлении, а это сокрытие доходов и уклонение от налогов – основной вид спорта на Запад, - виновного ждёт лет двадцать тюрьмы, - можно закончить три факультета и защитить две степени, но в остальном никаких поблажек. Поскольку экономика – это святыня и финансовое преступление равносильно измене. И все в своём общем негодовании с таким приговором будут согласны.

Мы слушали, кивали, но так до конца и не верили, но всё оказалось очень похоже. Позже Галина, прожившая в этом ужасе двадцать лет, нам его подтвердила.

Василий позвонил ей и сообщил о том, что он нас привёз, но мы ему надоели. Она потребовала нас к себе на свидание и Василий не счёл за труд отвезти нас и сдать ей с рук на руки.

Галина ввела нас в курс здешней действительности и дополнительно всё объяснила.

Она сказала: - «это Запад! Здесь в почёте лишь деньги! Здесь не тот интересен собой окружающим, кто сам по себе интересен, а тот у кого в банке есть счёт, - только тот интересен!»

Мы ели пиццу за её счёт в маленькой итальянской пицерии, а она нас учила:

«Здесь, если тонешь – тони! Это Запад! Вы приехали на Запад и должны это понять. Если упадёте - поднимем. Будет трудно – поможем, не даром конечно… Но если будете ныть – мы вас добьём!»

Пица становилась поперёк горла от этой науки и мешала глотать, Запивали её мы красным кислым итальянским вином.


В Стокгольме наступила весна. Мучительное томление закончилось и исчезла вместе со скверной погодой.

Впереди нас ждали ветры и град, и снег и проливной дождь, но той погоды, что была, такой мерзкой промозглости, слишком уж ленинградской не было никогда, - наверное мы её привезли вместе с собой.

Василий обрёл душевное равновесие, сдав нас на попечение Галины, которую мы теперь ласково называли Галочкой.

Галочка порхала, спотыкаясь на каблучках по Стокгольму и с удовольствием демонстрировала среду своего обитания.
Мы восхищались всему с лёгкой душёй, поскольку великолепие живописных атрибутов современного города естественно воспринималось как достойное окружение очаровательной Галочки.

Всё перевернулось в нашем сознании с Виктором и мы были влюблены в этот город и в Галочку до слёз умиления.

Мы узнали, что такое дорогой магазин и догадались, что такое дешёвый, поскольку войти в него Галочка на отрез отказалась.
Узнали что такое «Валентина», «Диор», «Паб», «Энко», увидели магазин дорогой модной одежды, который содержат два гомика и ходят по магазину в носках.

Увидели улицу дорогих проституток. Узнали, что такое китайская кухня – разная живность, которую невозможно идентифицировать – в этом и состоит искусство китайцем и ещё в том, что кажется, что наелся до отвала, а через час желудок снова пустой.

Оказалось, что японская кухня была задумана как полная противоположность китайской – всё подаётся сырое, жарить, варить предоставляют тебе самому. Весь кулинарный эффект достигается за счёт множества экзотических соусов.

Глазами Галочки мы поглощали новый для нас мир, но наши глаза видели только её.
Вот Галочка в новом костюме от «Валентины» в баре отеля «Шаратон», где мы разогревшись коктейлем, так и не рискнули сыграть на счастье в рулетку, зато сфотографировались с улыбавшимся до ушей негром-швейцаром в генеральском мундире.

Вот Галочка проверяет на нас эффект модной дорогой бижутерии, купленной вместо оплаты телефонного счёта.

Вот Галочка хохочет над нашими вытянувшимися физиономиями, когда мы столбенеем над счётом за виски и японскую кухню, в то время как японка в кимоно ждёт в традиционном поклоне.
«Добавь ещё пятьдесят крон, и она будет твоя!» - смеётся Галочка.







12:15 

В случае с Евгением, способности к сопротивлению у него не было никакой, и вдобавок, мы его бросили, правда , появилась София, поэтому излечение оказалось наиболее эффектным и быстрым.
Больной должен в своей болезни сначала созреть: должен помучаться, по- сопротивляться, и только тогда дойдёт, и сил сопротивляться больше не будет, когда смириться – только тогда пойдёт на поправку.
Шмагин после этой ночи укрепился в болезни – отыскав у Евгения запас лекарств – ел их горстями, наевшись, он спал; на вопрос о самочувствии, закусив православную бороду , отсылал непосредственно к бую.
До самого отъезда домой Шмагин жил как сомнамбула. Василий поставил диагноз Шмагину сразу: «Я сам неврастеник и другого неврастеника вижу как под рентгеновским аппаратом – насквозь! Крыша у Шмагина съехала от предчувствия денег и от страха, что денег не будет!»

Мне представляется, что Открытие Русских сезонов оказалось потрясением, так или иначе для всех, кто в них участвовал, включая Василия . И от пережитого шока каждый спасался по-своему.
Евгений закрылся в Русском космизме, и как на работу ходил по церквям. Шмагин предпочёл бегство в болезнь. Самым стойким показал себя Валентин Афанасьев, который спасался пивком.
Алкоголь - это особая тема! Для русского человека на западе – это не блажь: это лекарство, что бы не спятить от впечатлений и стрессов.
Марышев, Шмагин и орлов не пили. Первый из экономии, остальные по убеждению и остальные по убеждению и состоянию здоровья. Художественный свист и экономия – это спасение, поскольку мобилизует и отвлекают сознание.
Василий пьёт для куража и только шампанское – иногда «из горла». Если в этот момент на него посмотреть – сабли ему только не хватает горлышко с пробкой рубить. Депрессию же он снимает поэзией.
Евгений пьёт напоказ и может напиться, если ему удалось оказаться в центре внимания компании.
Виктор пьёт с желанием забвения, что бы крыша не съехала, что бы забыться, уснуть … Буссе и Гётте пьют с удовольствием и при случае много. Галочка убеждённый противник, но может напиться.
Я пью чтобы побыть дураком…
В своё время меня поразил Виталий Бианки своим признанием , которое я обнаружил в одном из посмертно опубликованных его дневников: «Трудно переоценить значение водки для нас, пишущих!» - признался любимый наш сказочник. Крамольное по тем временам заявление! Не глыбы же он, в самом деле ворочал! Сочинял себе истории из жизни птиц , муравьёв и мышей…
У великого русского философа Владимира Соловьёва была целая теория питья , из коей следовало, что дуракам пить вредно, умным же, напротив – очень даже полезно, - это тоже, в своё время меня удивило.
Кто-то черпает из питья артистизм, кто-то забвения. Необходимость соответствовать своему пониманию жизни стоит труда и усилий, и порождает усталость, которая может обернуться отчаянием и страхом.
Пьют в той мере , в кокой желаемое не соответствует действительному. Это вовсе не означает, что желание алкоголика так уж космичны – просто он разбит и бессилен , в то время как трезвенник сам себе определяет тот предел желаний, который он в состоянии достичь.
И только Валентин – классик, феномен – пьёт из принципа, постоянно и как «феномен» - непознаваем – его мотив невозможно постичь…

И всё же необходимо сказать, что был момент оживления в начале Русских сезонов, когда интересы столь разных его участников едва не совпали.
Дело было в том , что у Афанасьева созрела идея ряда работ и он нуждался в обнажённой натуре: переснимал, проецировал одним словом – творил, вписывал абстракцию в контур женского тела. Василий как менеджер, с оживлением ему помогал, но по материальным соображениям , живой натуры предоставить не смог, зато мёртвая нашлась у него в изобилии.
Журналы: «Плэйбой», «Пентхауз», «Хистлер», «Катс» - грудами лежали на разделившем мастерскую столе , в минуты отдыха, кто за пивком , кто за бульоном из кубиков, - все их листали , что бы отвлечься.
Специфика такого вида искусства, как мне представляется, в том , что женщина, фотографируясь для журнала, представляет себя всем , но когда ты его смотришь – отдаётся только тебе.
У Шмагина с Марышевым интерес был не столько художественным, сколько конкретным. Можно согласится , что порнография – это искусство. Сделана она, безусловно, по законам искусства: тут можно найти режиссуру, острый глаз профессионала - фотографа и артистизм у модели…
Это всё увлекает, а стало быть, - отвлекает от всего остального. Человека так устроен , что когда его мучает беспокойство – а Запад это фактор постоянного беспокойства – он инстинктивно стремится чем-то отвлечься.
Отвлечься, забыться, переменить обстановку – самый распространённый способ лечения . От неврастении больному прописывают путешествие и лучше, если по морю, - но только не такое как наше!
Короче: Шмагин с Марышевым собрались в путешествие на Остров любви. Василий им в этом всецело сочувствовал. В одном из журналов нашлось приложение: «Контакт» - оно ещё раз убедило , что на Западе всё сделано для людей, и удобства удовлетворения их интересов.

19:04 

Хронология Русских Сезонов.

Сороковой раз я вижу за окном пожелтевшие от холода и ветра деревья.
И уже в тридцатый, наверное, мне вспоминается Пушкин.
Осень, словно, нарочно создана для раздумий и подведения итогов.
Осенняя пора… Болдинская осень….Средняя полоса России занята преимущественно лиственными породами деревьев… само слово «дерево», надо полагать, происходит от глагола «драть», в смысле выдирать. Драга это то, что дерёт, а по-шведски «драга» - дерево, а предлог «по» - так и будет «по» … Уяснение связи столь различных явлений создаёт ощущение открытия, заявление о котором, надо думать, произведёт впечатления безумия…
Тягаться с Пушкиным, этим титаном, тяжестью своего монумента придавившим Родную литературу мне вряд ли под силу. Я хочу лишь попытаться упорядочить события, имевшие место не столь давно, но уже стёршиеся или преобразившиеся до неузнаваемости в сознании прямых их участников.
Память капризна, а сознание пересоздаёт прошлое. Хронологию Русских сезонов уже сейчас восстановить достаточно трудно. Моя память на даты всегда была никудышной, а стало быть способности к воссозданию хронологии у меня нет никакой, но , тем не менее, именно мне придётся взять на себя эту задачу, поскольку остальные участники от неё отказались.
Каждому из них, кому удалось пережить Русские сезоны в Стокгольме, запомнилось что-то своё, каждый вынес свой взгляд на происшедшие, поэтому я предвижу предстоящие разногласия в оценке Русских сезонов как культурного события и той роли, которую по-мнению каждого сыграл он сам и того, чем явили себя остальные.
Таким образом, я нисколько не обольщаюсь, что моё исследование станет последним словом в данном вопросе., скорее – первым камнем в основании будущего грандиозного монумента во славу Русских сезонов в Стокгольме.
Я отхожу от окна и больше не вижу деревьев, я забываю о них и о Пушкине – их вроде больше и нет, и нет доказательств, что они были кроме моей памяти и восьми томиков под слоем пыли на полке. Я уже на диване, уже почти задремал.
Реальный мир меня окружающий стал не более реальным, чем неопределённое пространство памяти, в которое я погружаюсь. Вот я уже в глубине прошлого. Как в царстве теней возникают и исчезают люди меня окружавшие, проявляясь какой-то одной характерной чертой. Я вижу их лица, слышу их голоса, слышу крик чаек, -передо мной бурное серое море, - Балтика, разделившая и связавшая Восток с Западом. Петербург со Стогольмом.

22:19 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:29 

Валентин набычился, но пожелания наши учёл и , выбрав момент, употребил его для интеллектуальной беседы. Огоньком сигареты в полумраке весеннего вечера, он начертил Вершины звезды символизировали философию, науку, искусство. Грани – этику, эстетику и гносеологию. В центре оказались схваченными такие понятия как свобода, закон, совершенство, истина, благо и красота…..
Всё это произошло так быстро, что логично и очень красиво – мы с Виктором только рты по-раскрыли…
- Красота – это акт воли в становлении Прекрасного! – созерцая произведенный эффект, заключил Валентин.

Он выждал паузу , после которой всё пошло привычным , своим чередом.
В самом разгаре событий, на конец , приехал Василий и привёз с собой из под Москвы художника Шмагина, который поселился вместе с Орловым. Его впечатлении от открытия Запада инее не удалось почти наблюдать, но слухи до меня доходили.
По старой дружбе Шмагин достался Евгению и ему пришлось с ним нянчится, поскольку, тот ещё дома был совершенно больной. Шмагин мог жить лишь на диете и потому не мог обходится без жены , вокруг него кто-то должен был непременно плясать, и он был невероятно капризен.

Однажды по телефону Евгений устало мне сообщил, что ночью не спал , а занимался со Шмагеным, который заболел тяжёлой депрессией и всю ночь кидался из окон. Был Вызван «Амбуланс» , который ехал пять с половиной часов, как в добром отечестве. В больнице потребовали карту страховки, потом, ультрасовременным методом, сделали анализ зрачка, поняли что перед ними спятивший иностранец и утратили к нему интерес.
Но ездили всё же не зря. Это был уже второй опыт лечения по открытии Русских Сезонов – можно было увидеть во всём этом систему.
Излечение – это процесс, его длительность пропорционально количеству втянутых в него людей, и способности сопротивлению болезни больного.

16:21 

Валентин развлекал нас речами, которые тоже впору назвать «Экзистенциями». Это был бесконечный поток из недр его опыта жизни в музыкальной богеме.
В антрактах он снисходил до замечаний по нашему творчеству – благо оно происходило у него на глазах. Выходило так, что мы с Виктором берём одни и те же красивые краски я только их порчу сильнее. Впрочем, душевно к нам расположенный, он неизменно наши картины хвалил, ругая при этом «экзистенции» Марышева. Заканчивал он всякий раз тем, что лучше наших картин есть только картины его самого, но нам не стоит за это на него обижаться, поскольку его картины – это картины всестороннего гения. Он был бескорыстен и уверен в своей гениальности, и не ждал от нас ответного восхищения.

Сигарета в его руке чертила в пространстве круг большого размера: « до чего же я умный мужик!» - говорил Валентин, обращаясь к себе. Он выдерживал паузу, как бы слушая эхо , и добавлял, чувствуя, что сказанного вряд ли достаточно:
- Гений! …Художник и музыкант – это редчайшее сочетание! .. А ещё и философ .. Да будет вам известно, я потомственный последователь Маха и Авенариуса! – Так продолжалось до конца Первого акта Русских Сезонов.
В конце, когда всё определилось и встало на своё место, и изменить уже было ничего невозможно, а у Валентина на сердце лежала обида – за водкой, купленной у Василия – Виктор сказал Валентину: - «Валюша, встань, подойди к зеркалу и посмотри на себя – ты же умный, красивый мужик! Ты из всех нас один в костюме и галстуке. Если их немножко почистить, погладить, а тебя охмелить и побрить, то можно посылать за границу посланником! Ты же универсальный гений: художник, музыкант и философ! И чем ты занимаешься здесь уже целый месяц? Ты сидишь, целыми днями принимаешь пивко и несёшь несусветную чушь, и ещё не разу не удостоил нас серьёзной беседой!»

На «чушь» Валентин сильно обиделся: - «Это не чушь – это правда жизни музыкального мира – что делать, если музыканты – пьющий и глупый народ, так им легче даётся музыкальное творчество!»
Он говорил, что в их обществе он интеллектуально страдает, а в нашем – отдыхает душой. Я перебил его, сказав. Что мы согласны – пусть отдыхает. Что до музыкантов, то о их глупости сокрушался ещё Лев Николаевич Толстой, но я представить себе не могу, что Лев Николаевич, когда отдыхал, украшал свою речь матом столь дивно, как Валентин Афанасьев, - подобный талант вырастает лишь в среде музыкальной!

23:01 

Из возможных опасностей, которые подстерегают на Западе – болезнь самая страшная, так, по крайней мере, мне представлялось.
Заболевший и обратившийся к врачу, попадает под власть системы здравоохранения, которую он, как «систему» , не понимает. Ультро-современная медицина столь же ультро-узко-специальна и лечит одно место в полном забвении всего остального. Счёт выписывается так же по категории «ультро».
Правительство настаивает, что расходы подобного рода должен брать на себя тот, кто приглашает на запад. Евгения должен был лечить Василий Истратов, но сделать это он мог, разве что, что столь вредной Евгению «аурой». У него не было денег и он предусмотрительно был далеко.

Разве, что расплатиться картинами? Наших денег хватало, только на материал и на виски. Мы отправили на ненавистную ему квартиру и собрали консилиум.
Я с детства люблю медицину и знаю, что самое главное – это правильно поставить диагноз, дальше лечат по справочнику.
Диагноз я Орлову поставил: Обострение! Если угодно – обострение язвы желудка – у него всегда была язва, сколько я его помню, и у брата его тоже была… А может быть и не язва, но в таком случае обострение чего-то ещё, что конкретно – совершенно не важно – нужно лечить не болезнь, а больного! Важно понять, что болезнь - есть ответный результат, перенесённого больным, потрясения, в данном случае, - протест организма против жизни на Западе.
Мне И Виктору это было знакомо: Виктор ночами сидел на горшке, страдая нервным поносом. Я просыпался, утопая в холодном и липком поту; либо бегал по квартире у Буссе, от зубной боли, часами, и убегал – к утру она проходила.
Какое бы то ни было потрясение Орлов, из ложной скромности, наотрез отрицал, а жаль: когда доктор в хорошем настроении – глупо стесняться!
Он говорил, что обострение язвы с ним бывало и раньше, но пережитое им на кануне не поддаётся словами – «такого» с ним некогда не бывало!
Евгений, по –всему, наладился умирать и как истовый православный требовал погребения по хрестьянскому обряду на родине.

23:18 


Я мигом представил себе как загасим котёл нашей фабрики… всё бросим…неизвестно как пронесём Евгения на паром, и будем баюкать его в то время , как в Ленинграде, от беспокойства, рыдают безутешные родственники. Тем более, что умирание - это спектакль , который каждый репетирует с детства и знает роль на зубок.
Главное в этом деле – эффектная поза, как держать себя в центре внимания, иначе теряется смысл представления, и ему не удастся навязать свою последнюю волю, и преподать всем незабвенный урок.
Всё вместе - это означало крушение!
Ещё я думал: а как бы повёл себя на нашем месте Василий Истратов?
Я объявил: Руководитель Русских сезонов Василий Истратов, уезжая , оставил меня своим заместителем и я принимаю решение. Поскольку положение сложилось критическое и под угрозой наше детище – Русский Сезон – Евгению предлагается выздороветь. Позволить ему такую роскошь, как умирать, со всей взятой мной на себя ответственностью, я не могу!
Выздоравливать ему придётся усилием воли , в борьбе с аурой Василия, на его же квартире. Мы же мобилизуем его на борьбу.
Василий на моём месте , полагаю, сказал бы Евгению так: «Орлов, ты должен понять – это Запад! Ты либо поправишься, либо поедешь домой в железном гробу! Но учти – на гроб денег нет!»

17:03 

В представлении Евгения, я, должно быть, оказался достойным заменителем Василия Истратова. Надо думать, как христианин, он ждал милосердия, чтобы умереть, окружённым заботой.
Евгений обиделся и обида его была столь велика, что он выздоровел! Как я и предпологал: лавры целителя достались не мне. Евгения вылечила, астрально по телефону, София Содерхальм – сотрудник шведского центра трансмедитации, с которой он непрерывно находился в контакте. Кроме того, как в последствии выяснилось, у него с собой был изрядный запас всевозможных лекарств.
Вскоре, по выздоровлении, Гете нашёл Орлову квартиру, где он работал и спал – как мечтал.
Его опекала София – с ней он прогуливался по церквям и энергетическим центрам Стокгольма.
Из нашего поля зрения он незаметно исчез, при редких встречах отделывался какой-то банальностью, а после выставки у Гёте – и вовсе уехал.
Срок открытия выставки приближался, но не успели мы разобраться с Евгением , как получили новую эстафету: Василий слал Астафьева с Марышевым.
Гёте встречать гостей отказался, поскольку они не значились в плане его выставки в галереи «Терсеус» Пришлось нам с Виктором взять такси и сделать это самим.
Марышев был членом «Союза», но в плане скльптуры. В стилистике живописи он был свободен от цензуры и рисовал картины, которые называл «экзистенциями».
Виктор, после того как посмотрел у Буссе по «кабелю» фильм «Чужие» о борьбе землян и иными формами жизни, назвал картины Марышева «космошизофренией», - так что Марышев, уже изначально, имел право обидеться.
Учасник «Аспектов абстракционизма», Валентин Афанасьев, был мастером лирической, музыкальной абстракции. Вдвоём они представляли – Тандем антиподов – Волей судьбы.
Снаряжение их было ещё более впечатляющим, чем то, с каким мы приехали. Кроме того, что было у нас, у Асфанасьева была скрипка, с которой он не в силах был расстаться – из-за неё нас не хотели пускать на таможне: ему предложили её разобрать, что бы убедится , что это не Страдивари… Ещё у него был чемодан – память от пращуров – без замков, связанный бельевой верёвкой.
Всё имущество едва поместилось в такси, нам пришлось брать другое.
У Гётте уже была готова для них мастерская – через дверь – рядом с нашей. Прибыв, они тут же, без намёка на какой бы то ни было банкет, взялись за работу. Ателье из антагонизма перегородили столом, но слишком велика была разница темпераментов, чтобы это их примирило. Марышев – тощий и жилистый, жил на бульонных кубиках, привезённых из дома, В нём состоялся певец, поэтому с утра, с напевами на все голоса и мелодическими свистом, он принимался за работу, и создавал свои экзистенции день на пролёт.
В ночь, на работу, заступал Валентин. Днём он спасался от свиста у нас. Мы к Валентину привыкли настолько, что он стал неизбежной деталью нашего ателье: за круглым столом, под треугольным окном, за которым в заливе плыл Старый город в чёрном костюме, белой рубашке и галстуке, - нога на ногу, сидел Валентин, - весьдень принимая пивко.
Пиво – пенестое и шипучие , с пузырьком и иголочкой, в весело вс дымком открывающихся алюминивых баночках – с самого начала душевно его поразило! Полагаю, это была любовь с первого взгляда! И его не мало не трогало, что баночки были из ближайшего магазина, а значит, с ослабленным для здоровья градусом, - настоящее продовалось только в «Систембулагет» и стоило в двое дороже. Он кайфовал от «идеи пивка»!

21:29 

Василий уже в Ленинграде и шлёт нам посылкой нашего друга Орлова. Нам надлежало его получить ввести в курс жизни на западе и устроить на квартире Василия, пока он сам не приедет.
Гётте не пришлось уговаривать, - на Евгении он в прошлый раз хорошо заработал.

Мы на «Тойёте» под предводительством Гёте встретили Орлова в порту и в тот же день в святая святых, на квартире Василия был устроен банкет.
Вместо коньяка Евгений привёз нам водку в лимонадной бутылке, половину таможенной нормы! Стало ясно, что он не совсем понимал куда он приехал. Из-за отсутствия времени – каждый час был у нас на счету - решено было вводить его в курс жизни ускоренным темпом.
Бутылки в одно мгновение не стало и мы отправились втроём на прогулку, чтобы показать Евгению запад и купить что-нибудь, что бы добавить.

Продажа спиртного в Стокгольме строго регламентирована правительством социал-демократов. Так спасается от вырождения древняя шведская раса.
Зато обстоятельство внесло в нашу жизнь хорошо знакомое нам неудобство. Напитки продаются только в магазинах «Систембулагет», по будням и до шести часов вечера. Дальше сходство кончается – после отбоя, добавки уже нигде не достанешь, разве, что в ресторане , но там тебя просто разденут.

21:39 


Переговоры о сдаче квартиры проходят удивительно быстро, мы согласны на всё. Нам как русским художникам и готовы взять в уплату картины которые мы нарисуем в Стокгольме. Нас учат общаться с «Шарпом», японской стиральной машиной, с кабельным телевиденьем, отдают в распоряжение содержимое холодильника из которго Буссе достаёт початую литруху шотландского виски и предлагает отметить наш договор. Потом мы мчимся на улицу Шкафов где Василий демонстрирует шведам коллекцию и упорно пытается всучить самовар. И вот мы одни. К нашем распоряжении квартира, - и виски, которое стоит на столе.

Буссе отбыл на вик эндк своей даме, пошутив, чтобы я отвечал на звонки, что он уехал играть в гольф в Португалию. Тем же вечером мы узнаём, что Гётте уговорил своего друга художника Линберга сдать нам свою мастерскую в центре Стокгольма с оплатой картинами, которые мы там нарисуем.

На следующий день Галочка нас кормит форелью и согревает красным французским вином.
Чудесным образом решились все наши проблемы. Картины, даже ещё ненаписанные, оказались твёрдой валютой – оставалось только работать, но будни почему-то не наступали.
Мы с удивлением испытывали упругую среду, которая нас окружала, в её основе был человеческий интерес к нам как к художникам. Это чувство было ново и увлекательно. Это была «обратная связь», которой прежде недоставало.

Мы обживались в непривычном для нас мире, где «невозможное» было не до конца невозможно, и результат всецело зависел от верно выбранной точки приложения усилий.

Здесь, в этой реальности разум как способность предвосхитить, рассчитать ситуацию, из чреватого шизофренией довеска к сознанию превращается в эффективнейший инструмент. Запад и нравился всё больше и больше.








23:06 

Последний кордон – воображаемая черта из-за которой манит заграница – пахнущий сырым сукном и кирзой.

Ледяной ветер на пирсе, внутри корабля тепло, непривычный запах и мягкий палас под ногами. Ты чувствуешь дрожь скрытого внизу механизма и понимаешь что здесь ты уже за кордоном, ты за всё платишь в валюте, тебя обслуживают с непривычным, - надо полагать фальшивым радушием, - но пока у тебя есть ещё деньги ты самый, что ни наесть, иностранец!

Нормированный к вывозу запас коньяка – один литр на одно лицо – был почат сразу по водворению в каюте.

Каюта: две койки с мягким матрацем, душ и гальюн, где были обнаружены два стакана, - именно то, что нам было нужно в данный момент. Время подходило к полуночи, именно тогда должно было состязаться отплытие.

Василий поинтересовался нашим устройством и изобразил предел удивления увидив пятьсот рублей не нужных здесь никому кроме таможни. Как человек с жизненным опытом, он посоветовал их мелко порвать и спустить в унитаз.

Мы умотались настолько, что мысль Василия, в которой ещё оставался резон, дескать, здесь ещё советская территория и за всеми неусыпно следят и вот- вот придут за рублями, - не возымела своего подавляющего действия. Не помогал и коньяк. И только прикончив вторую, и почав третью, мы почувствовали, что напряжение в нервах упало.

Изнутри грел коньяк, но чувство, что всё позади и теперь всё в наших руках – грело сильнее.

Василий ласкал нас взглядом как убежавших из школы подростков. Правда на пустые бутылки смотрел с сожалением, и посоветовал, правда, без особых надежд, - коньяк сэкономить и потом в Стокгольме продать. Сетку с шампанским он предусмотрительно у нас отобрал.

Мы были глухи к советам, поскольку заканчивая третью мы уже сформировали позицию: мелочная расчётливость как вероятная форма предстоящего нам бытия за кордоном опровергала идею художника и не вязалась с мечтой Тома Сойера. Мы решились жить широко, а там хоть потоп.

Ночью, когда «Лукич» сопя и дрожа продвигался в нейтральные воды, мы не спали, - гуляли по нему до утра, правда ещё с опаской, по-стеночке.

Наутро, проспав завтрак и похмелившись, мы обнаружили, что нормированный запас на двоих за ночь иссяк.

Мы отправились осторожно оценить магазин и, заодно, испробовать волшебную силу «кронштейнов», - так ласково назвал шведские кроны Василий.

Шотландское виски стало любовью с первого взгляда, оно пахло Западом, будило осевшую в памяти английскую литературу и укрепляло уверенность в неизбежности Чуда!

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.



19:45 

В нейтральных водах мы уже осмелели настолько, что выиграли спор с возмущённой нашим разгулом торговкой в валютном лобазе. Достаточным оказалось с достоинством заявить. Мы художники и гулять наше право, как раздражение нами иссякло, - нас перестали принимать за дешёвых фарцовщиков и перестали завидовать, потому что художники – ребята, что надо им не завидуют, поскольку держат за душевно больных.

Наш душевный подъём заразил даже Василия, он освежался шампанским, забыв, что в Стокгольме оно стоит «кронштейнов».

Следующей ночью, когда шторм достиг своего апогея и паром нещадно качало, мы, втроём, плясали брейк данс в ночном баре.
Палуба всякий раз убегала у нас из под ног, гремел залихватский кабацкий мотив с кассеты, с которой не рустовался Василий, пьяные шведы пели и хлопали в такт, и даже с кухни пришли посмотреть – как гуляют художники.

Несомненно, мы увлеклись, и незамедлительно вышел прокол: Виктор, оказавшийся в каюте чуть раньше меня, упал и мгновенно уснул, но дверь запереть всё же успел, и я был не в силах его добудиться. Остаток ночи, наедине со своими мыслями я шатался по кораблю.

В холле было по-настоящему душно, на палубе дул пронизывающий ледяной ветер, вздымались волны и брызгало пеной в лицо.

Будущее уже не манило как прежде, - жить расхотелось, навязчиво шёл на ум Мартин Идеен… Но «Лукич» - неуклонно сквозь шторм содрогаясь всем телом, продвигался вперёд.


Утро было волшебным! Солнце ласкало, воздух был свеж и прозрачен. «Лукич» шёл среди скал, поросших ажурной весенней растительностью. Строения всевозможных цветов, катера и яхты у берега, чайки в кильватере и лебеди, с одним только присущим достоинством! Лебеди здесь любят встречать корабли.
Шведская таможня – аккуратный сарай. Ленивый жующий резинку таможенник.
Такси степенно плывущее по дороге без ям, всё в разного рода в рекламе. Город, залитый солнцем, тут т и там отблеск воды, те же скалы вокруг и деревья на них. Улица Шкафов, где снимает квартиру Василий. Твёрдая земля под ногами, хотя нас ещё ощутимо качает.


Следующим утром мы протрезвели и погода испортилась.
Лил дождь, чуда не происходило, мы слонялись из угла в угол по квартире Василия.
Запад остался равнодушным к нашему появлению. Русская речь на другом конце телефона интересовалась не искусством, а русской контрабандной икрой и надоевшей ещё дома русской отравленной водкой.
Виктор снял телефонную трубку и задумался, услышав телефонный гудок, - звонить было некому… На что Василий коварно, но твёрдо сказал: - «Снял, клади на стол два «кронштейна, - это запад и здесь за каждый звонок нужно платить».


20:45 


Мы слушали и чувствовали, что мы виноваты, потому, что всё время у него на глазах и мешаем его одиночеству.
Я пытался его успокаивать.
Зачем же он – поэт и ревнитель Русской духовности так рвался на запад, - мог, как другие лелеять её дома, как все в кочегарке.
Он совершенно серьёзно мне отвечал, что в кочегарке работать не может, поскольку он человек настроения и ему необходимы новые впечатления, к тому же он слаб здоровьем и не пригоден к тяжёлой и вредной работе.

Когда тоска становилась невыносимой, Василий о нас забывал, - как есть, в трусах ложился ничком на краю чужого ковра, сжав коленях обе ладони. Рвал душу знакомый кабацкий напев и нам казалось, что он плачет в ковёр.

Беспокойство его, казалось, находилось в едином ритме с природой. Стоило выглянуть солнцу, оно его отпускало, и он говорил, и говорил…
Он говорил день и ночь, забыв про еду и усталость. Мне не забыть этих его монологов. Как Василий говорил о любви!
«Я поэт, я – истерик! Я человек настроения. Любовь – это моё постоянное состояние души!»

Объект приложения любви – Родина, солнечный плес, искусство и, конечно же женщина! Любовь к отчизне – это состояние души, но любовь к женщине – это процесс, это познание.
Женщина раскрывает себя, - потаённый инстинкт трепещет в ней как готовая развернуться часовая пружина. И совершенно не важно, красива она или нет, - в ней пробуждается подлинная стихийная красота, жаждущей оплодотворения природы!

Все женщины – эта одна женщина, это единая всеобщая мать мироздания. Постичь природу реальности можно лишь любя женщин земных.

В речах Василия чувствовалось прекрасное знание предмета, гордость мастера своим мастерством, и любовь к инструменту, которым он производит операцию на живом организме.

Метафорически он называл этот процесс «пилорамой» или «плясать дробовицкого»

Заключительным аргументом «тождества в разнообразии» женской природы была фраза, которую он просто скандировал среди притихшего на ночь Стокгольма, - так, что Виктор испугавшись проснулся и из всех ночных моментов помнит только её: «Есть писюльки маленькие, и есть писюльки большие!»

Запад же он не любил. Не любил за мучительное чувство сиротства, за приступы ностальгии, за отсутствие здесь женщин способных к взаимной бескорыстной любви…

«Здесь на Западе верят только в наличные! Здесь цивилизация подавила человека, опустошив его душу".
Запад – это мир, в котором человеческое одиночество неприкосновенно и охраняется конституцией.


Дневники художника

главная