avangardist
Картины, которые он у нас купил ещё дома, а мы их просто ему вывозили, он у нас отобрал, унёс к себе в спальню, сопроводив комментарием – мол, к картинам руки не тянуть! Это как ни странно несколько вселило надежду на то, что искусство не зависит от настроения и ещё представляет собой какую-то ценностью.

Прогулка в город, которой постарался развлечь нас Василий, не подняла настроения.

Всюду всего было навалом, но всё было чужое и не возбуждало у нас аппетит, тем более мы маялись животом, объевшись бананов.

На «Т-Централен», - станции метро с дурной репутацией, мы натолкнулись на ничком лежащего негра. Двое полицейских составляли над ним протокол. Виновник драмы с разбитым лицом кружился вокруг и что-то объяснял. Кругом всё было завалено мусором, флегматичные панки и металлисты в заклёпках вяло развлекались событием.
Проездной билет на месяц на метро обошёлся нам в двести «кронштейнов». Выпивка здесь стоила в два раза дороже, чем на ставшем родным нам пароме, гуляние на котором изрядно порастрясло наш актив.

Слово предчувствуя грозящую нам некредитоспособность, Василий потребовал вернуть ему полсотни «кронштейнов», которые он заплатил ,сделав для нас приглашение. Он жаловался на бедность, объясняя, что это ему – «На хлебушек только».

В отношениях созревала неловкость: организатор и вдохновитель Русских сезонов, претендующий на пятьдесят процентов успеха, наш менеджер, гид и гостеприимный хозяин… и такой поворот!

Как деловой человек, он вправе был получить расчёт за усилия и дальше ждать созревания плодов.

Мы прокисли, настроение упало, внутри всё сжалось в твёрдый неприятный комок. Василий хандрил, ходил по квартире в трусах, и клял свою несчастную жизнь, вечную неприкаянность и отсутствие денег.

Как выяснилось, у него не было даже денег, что бы заплатить за квартиру, где всё было чужое за исключением картин.

«Это же запад!» - заклинал он даже не к нам, а к Всевышнему, - «не заплачу, меня выгонят и я сдохну на улице!»
Из-за его страсти к искусству ему отказали в пособии. У него не хватало времени на изучение шведского языка из-за постоянных разъездов.
Иногда волнами его обуревало решимость.
«Я пойду и скажу им, что я – коллекционер и поэт, а память мне отшибли в психушках когда я боролся с режимом. При всём желании из шведского языка я смог выучить только «хей» и «хей-до» , «привет» и «пока», пусть мне заплатят пособие! Здесь на Западе я одинок как перст, я чужой, а на родине я теперь иностранец.